СПЕЦПРОЕКТ

Мунире и ее футбольный мяч. О чем мечтали депортированные дети

28 мая 2019, 19:00
Закрыть

Ибраим Кайманчи
для QHA media

Дом в Симферополе на улице Новосадовой (ныне Козлова), в которой жила семья Мунире Акъсеит къызы стоит до сих пор.

Мунире родилась в 1940-м году. Она была третьим ребенком в cемье. Ее мать звали Амиде, отца – Акъсеит-Мамут.

«Мы нашли свой  двухэтажный дом после возвращения в Крым, –  вспоминает Мунире. – Нынешняя хозяйка дома пустила нас во двор. Я узнала наш абрикос. Его ствол в детстве был для меня необхватным. Помню, у нас был буфетик, узенький такой. Когда мы приехали, этот буфетик стоял уже во дворе. Старшая сестра тоже увидела его и воскликнула: «Смотрите он еще жив!» В сам дом нас не пригласили…»

Отца Мунире почти не помнит. Когда началась война, он ушел на фронт. Лишь раз он приезжал в отпуск.

После смерти отца никаких документов семья на него не получила, даже похоронки. Много лет спустя кто-то из его знакомых сказал старшей сестре, что видел, как его убили.

О моменте выселения Мунире помнит одно: сестра отца сказала «Ой, дети! Нас на расстрел везут!»

Зима и голод


Семью Мунире отправили в Свердловскую область. Там они по-настоящему узнали, что такое голод.

Мунире вспоминает:

Попали мы в деревню Новая Ляля, на лесоповал. Мама и двоюродная сестра, голодные, немощные, каждый день поперечной пилой пилили лес. За маленькую пайку хлеба.

Зима там длится шесть месяцев. Зимой очень холодно. И хлеб был только черный. Брат мой встанет у окна и дует, дует на стекло. Немного растопит лед на стекле, выдует маленькую дырочку. Мы в нее смотрим по очереди – когда же мама вернется с магазина и принесет нам положенную пайку того черного хлебушка. У самих растопить лед на стекле уже не было сил».

Соседская бабушка, когда ее мужа не было дома, приносила детям в переднике немножко картошки. Они съедали даже картофельные кожурки, которые проваривали отдельно.

Амиде больше так и не вышла замуж. Она отдала своих троих детей в сад – там кормили.

«В супе плавали свиные шкварки. Из нас троих никто не ел это. Религиозное воспитание не позволяло нам. Хотя и было голодно. Еще давали кусок хлеба с кусочком сала. Мы втроем собирали эти кусочки сала и меняли у соседской бабушки на литр молока».

Рассказывая о детских годах, Мунире вспоминает природу невероятной красоты. Реку с кристально чистой водой, сквозь которую виднеются разноцветные камешки на дне.

Дети все лето собирали в лесу ягоды. А затем меняли их на молоко и картошку. Весной бабушка-соседка дала им семенной картофель, ее посадили, и у них появилась своя.

«Однажды у соседки кто-то выкопал картошку, и она ходила по домам и ковырялась в каждой кастрюле. Так она выискивала свою картошку. К нам пришла к первым, подозревая нас. Помешала ложкой, посмотрела и сказала, что это не ее картошка. Для меня это было удивительно тогда. Ведь мы никогда не брали чужого».

В городе нефтяников


В  1948-м году семья Мунире переехала в Гурьев – город нефтяников. Когда им прислали вызов, они не верили своему счастью. Еще действовал комендантский режим, и, многие крымские татары продолжали жить на Урале, годами не имея возможности выехать. Кто-то из них остался лежать в этих лесах навсегда.

«В Гурьеве тоже было тяжело. Первый год, как приехали, мы все втроем заболели корью. Сложнее всех болезнь переносила я. Маме сказали, что я не выживу… но судьба, она такая. Не вышел срок – не уйдешь».

Мать пошла работать на кирпичный завод. А трое ее детей приходили помогать. Катали по железнодорожной ветке в печь груженные сырцом вагонетки. Выживали за счет дешевой рыбы и дешевой икры. Понемногу помогали родственники. В восемь лет Мунире пошла в школу.

Мунире вспоминает:

«Брат на свою первую зарплату купил нам радиоприемник. И мы слушали разные свободные голоса. Я еще ходила в школу. И будучи сама десятилетним ребенком, нянчила других детей. Это было какой-никакой помощью семье. Иногда получалось поиграть во дворе. Игрушек у нас не было. Наши игры – это лапта, маелка… Это игра такая – кто больше раз набьет ногой кусочек свинца с шерстью. Все удивлялись, что я набивала больше всех, еще и левой ногой.

А еще был футбол. С мальчишками очень любила гонять мяч. Футбол стал моей мечтой. Он был моим любимым развлечением. Меня старались ставить на ворота. Умела держать удар.

Обязательно бегали на стадион, смотреть футбольные матчи. Билет тогда стоил рубль, но и его у нас не было. Сестра жила на углу стадиона. Поэтому мы лезли на крышу ее дома и оттуда смотрели матчи.

Еще в ограде стадиона была дырка, и когда сестра не могла пойти, меня милиционеры пропускали через эту дырку на стадион. Девчонки-болельщицы были редкостью. Я все гурьевские матчи посещала. Еще в Гурьев приезжали крымские команды играть. Тоже ходила обязательно!»

По окончании школы Мунире закончила курсы по работе на счетных машинах, и стала работать бухгалтером в машиносчетном бюро.

Когда мать устроилась в большую столовую, где зарплата была выше, семье стало легче. Однако при этом матери приходилось носить огромные и тяжелые кастрюли с едой.

Мунире рассказывает, что иногда приходила обедать в эту столовую, но всегда сама платила за обед – ведь она уже работала. Работники столовой знали, чья она дочь, и иногда отказывались брать у нее деньги.

Любовь


В 1965-м, уже взрослой девушкой,  Мунире отправилась в Узбекистан к родственникам, в поселок Алмазар, что в 40 километрах от Ташкента.

Тетя ей сказала: «Оставайся тут. Останешься, и все твои следом за тобой переедут».

Мунире осталась. Написала заявление на увольнение и отправила почтой.

«В Алмазаре я устроилась на работу бухгалтером и, там же, познакомилась со своим будущим мужем. Главный бухгалтер, когда увидела в окно Мансура, а он был высокий и видный, говорит: Мила, к тебе идут смотрины делать! Не волнуйся! Встречались. Шесть месяцев ходили засватанными. Потом свадьбу сыграли. Сын родился».

О своей любви Мунире не говорит. Не принято. Но трепетное отношение друг к другу Мансур и Мунире пронесли через всю жизнь. Мансур окружил ее и детей теплом и отцовской заботой. А когда они отправляются на прогулку, Мансур всегда крепко держит ее за руку.

Футбол


«Когда мы узнали, что власти ведут оргнабор  на переселение в Крым, мы поняли – это шанс. На работе им жалко было меня отпускать. Главный бухгалтер сказала, что такого бухгалтера у нее еще не было».

Мунире с семьей вернулись с первой вербовкой домой, в Крым. Путь в поезде с годовалым ребенком на руках занял целую неделю. 24 апреля 1968-го года в семь утра пять депортированных семьей приехали в село Зимино Раздольненского района.

Дом для переселенцев, который им предложили,  был заштукатурен на скорую руку. Штукатурка была еще мокрой. Три семьи жили в одном доме, пока не закончили остальные. Через десять дней на железнодорожную станцию пришел контейнер с вещами. Сыро, газа нет, холодно…

35 лет ее жизни прошли в Зимино. За это время в семье Мунире родились две дочери. Она гордится тем, что они родились в Крыму.

Потом Мунире с семьей перебралась ближе к городу. Уже 15 лет они живут в селе Ромашкино.

Мунире вспоминает:

«Однажды мне дали путевку на ВДНХ в Москву – за добросовестный труд. Первое, что я сделала по приезде в Москву – купила билет на футбольный матч. Как сейчас помню, играли сборная Турции и сборная России. И счет помню: 1 – 0 турки выиграли. Женщин на стадионе все так же было мало…

Раньше я «болела» за московское «Торпедо». Но в Крыму уже некогда было «болеть» – семья, дети. За детей «болела». Матчи уже смотрела только по телевизору. Когда кто-то из игроков не забивал гол у меня начинали болеть ноги от переживаний! Как-будто это я не смогла забить.

Теперь уже моя дочь футбольная фанатка. Когда Олег Блохин бил пенальти – внутри у меня все замирало. А дочка уходила в другую комнату, она не могла видеть реакцию Блохина, если он вдруг не забьет. Потом я звала ее: Къызым! Дочь! Выходи! Блохин забил!

Мечты… Как сильно я хотела чтобы у меня был отец» – тихим голосом признается Мунире, и, вдруг, начинает плакать. Наверное, поэтому и мечта про футбол. «Футбол – мужская игра. Для сильных духом мужчин».

Смотреть еще: