«Мятежный скульптор». Как крымский татарин восстанавливал историческую топонимику полуострова

14 декабря 2018, 19:03
Закрыть




Илья Тарасов
для QHA media

Крымскотатарский скульптор Ильми Аметов всю жизнь после возвращения в Крым занимался восстановлением исторической топонимики полуострова. Отсутствие денег и поддержки его не пугали. Главным вдохновением художника была сама возможность творить на родине.

О жизни и работе скульптора рассказывает его супруга Фатма Аметова


Как Аметов собирал кости предков

Как же он называл эти камни? Тикли таш. «Прямой камень», если дословно перевести; камень, который показывает то место, на котором он стоит. Идея возрождения исторической топонимики появилась у Ильми очень давно, еще в детстве, наверное, когда он мечтал о возвращении на родину.

Его семью депортировали из Крыма в Каттакурган Самаркандской области. Там, в Узбекистане, он и родился в 1947 году. Матери Ильми тогда было 16 лет, отцу — примерно 18. Когда Ильми появился, отца посадили в тюрьму. История там такая была: как-то раз начальник милиции оскорбил его сильно, назвал «продажной шкурой», «татарской мордой». Отца это задело очень, он сорвал с милиционера погоны, отобрал табельное оружие и выбросил в канал. Его и посадили, а мать осталась одна с ребенком на руках.

В три года Ильми забрали к себе бабушка с дедушкой. Они его и воспитывали до совершеннолетия. Рядом жили две его тети и дядя-фронтовик. Семья прививала мальчику большую любовь к Крыму. Помню, он рассказывал один эпизод из той жизни. Когда был совсем маленьким ребенком, нарисовал на желтой амбарной бумаге лодку, море, горы и солнышко. Дедушка начал расспрашивать о рисунке. Ильми сказал, что это дом: «Я вырасту, вас заберу и мы на этой лодочке поплывем в Крым». Эта его детская картинка такую ностальгию навеяла, что все жители поселка поочередно просили подержать ее у себя несколько дней.

В первый наш визит в Крым, еще до переезда, мы побывали на разрушенном крымскотатарском кладбище в Таракташе под Судаком. Старого родового кладбища попросту не было — его сровняли с землей и сделали там вертолетную площадку, а под ней виноградники посадили. Когда мы вышли из машины, у Ильми слезы из глаз. Он увидел торчащую из земли кость, поднял ее и стал ходить между виноградных кустов, собирая кости своих предков, вымытые дождями из-под земли. Набрал полную рубашку, отнес к дереву напротив и там закопал, прочитав молитву. Дочка спросила: «Баба, что ты делаешь?» Ильми ответил: «Очень тяжело, что мы не живем в Крыму. Видишь, что сделали с могилами твоих дедушек-прадедушек? Пока я вынужден сохранить их останки вот так. Но когда мы вернемся, я поставлю здесь памятник всем погибшим в деревне».

И вот первое, что он сделал, — это памятник жертвам депортации в 1994 году на свои деньги и пожертвования крымскотатарской диаспоры из США. Хотел установить его к 50-летию трагедии, но не получилось: самому непосильно было, мы жили небогато. Чуть позже поставил там же камень с названием деревни. И еще при въезде в Судак есть его памятник Сеитоглу Сейдамету. Это предок Ильми, которого огульно обвинили в убийстве игумена Парфения и повесили. Муж установил его к 130-летию казни.

То место, где стоит памятник, называется Орман-тепе, в переводе «лес на горе». Там было наше старое крымскотатарское кладбище. По сей день, когда приезжаем в Судак весной, непременно останавливаемся, обходим Орман-тепе и, если видим вымытые дождем кости, складываем их в братскую могилу, которую сделал Ильми.

Работы из гаража

Мы уехали из Узбекистана в 1963 году. С Ильми познакомились в 1968-м. В том же году его исключили из политехнического института в Навои за участие в национальном движении. Он постоянно мотался между Москвой, Ташкентом и Самаркандом, ездил на разные встречи.

Образование скульптора-монументалиста получил в Бакинском художественном училище, на факультете художественной обработки камня. Первую, дипломную, работу сделал в Нагорном Карабахе. Это большая скульптура из гранита в память о погибших воинах в селе Тагасер Гадрутского района. Одновременно с учебой работал в реставрационной мастерской в Баку. Он всегда связывал себя больше со стариной, настраивался на то, что в Крыму практически все разрушено и многое надо будет восстанавливать.

Когда мы переехали в Крым, мастерскую обустроил прямо у себя в гараже. Сколько ни просил, чтобы выделили какое-то помещение под нее — ноль реакции. Часть заработанных денег стабильно уходила на его скульптуры.

Ильми говорил:

— Если я буду надеяться, что кто-то даст денег, я не дождусь никогда.

Никто его особо не понимал со стороны. Единственное, бывало, что жители поселка скидывались на материалы для памятного камня. Тогда он брал деньги исключительно за материал, а работал бесплатно.

А некоторые приходили и говорили: «Хотим сделать памятник жертвам депортации. Сколько будет стоить?» Он отвечал, что столько-то. – «Ого, это дорого! А подешевле?» Тогда он говорил: «Хорошо, давайте, сколько есть». Потому что это «важно для моего народа». Такой у него был принцип. Восемь камней с названиями успел сделать — Тарахташ, Шелен, Ай-Серез, Къоз, Ускут, Стиля, Байрач, Токълукъ, а всего в Крыму 33 камня авторства Ильми Аметова.

Он мечтал создать музей древнетюркской скульптуры под открытым небом. Написал концепцию — серьезную научную работу, — где полностью разъяснил, как это видел. К кому только не обращался, не просил — даже с президентом Кучмой переписка была. Но единственные, кто захотел помочь, – казанские татары. Они предлагали Батыеву гору под этот проект и финансирование. Все же Ильми отказал: «Только в Крыму».

В Крыму мы хотели сделать музей в Судаке, в районе Капсели, с правой стороны по дороге в Солнечную долину, на возвышенности у берега моря. Ильми уже камень там подготовил, назвал его «культегин хан» — «камень на постаменте». Это балбалы, так называемые скифские бабы. Архитектор показал, где примерно будет место под музей. Смотрим — а вокруг везде кресты русского казачества. Словом, мы установили камень и уехали домой, темно уже было. Наутро звонят из Дагестана: «Быстро включите телевизор, ваш памятник разрушают». Надо же – НТВ снимало. Смотрю, женщина несет голову от памятника. Видно, в море всё утопили, потому что мы потом ездили, искали обломки, но ничего не нашли.


«Камень покажет, что будет в итоге»

Ильми вдохновляло все, что касалось его родины. Он горел своей работой, ему хотелось за один день что-то сделать и сразу установить.
Иногда так и получалось — в течение дня камень уже был готов. Бывало, говорил:

«Фатма, я заходить домой не буду, пожалуйста, принеси обед мне в гараж».

Я ему приносила кушать, а он спрашивал: «Посмотри – нравится тебе или нет?»

В основном работал с известняком, это бюджетный камень в сравнении с мрамором. Гранит  — очень сложный в работе; то, что он создавал, из него не высечь. Работал спонтанно. Ставил сразу два камня: если надоедало с одним возиться, переходил к другому, и наоборот. Эскизов заготовленных зачастую не было. Что придумает – на ходу прямо на камне рисовал и выбивал. Он говорил так: «Камень всегда покажет, что будет в итоге». Невозможно загадывать наперед, если работаешь с природным камнем. Все равно не сделаешь так, как изначально задумал: где-то скол будет, где-то камень пойдет не так.

Устанавливал памятники тоже сам. Приезжал в деревню, собирались люди. Крымские татары этому очень радовались: приходили, помогали, приглашали в гости; русские — не сильно.

Его называли «мятежным скульптором», потому что он ни у кого не спрашивал разрешения на установку камней. Ильми просто приезжал и говорил: «Здесь будет стоять название деревни». У чиновников был как кость в горле.

В 1999-м племянник генерала Петра Григоренко, тоже скульптор, сделал бюст своего дяди  и хотел установить на его родине. Однако ему не позволили, мол, «татары и григоренки нам не указ». Ильми был соавтором этой работы, узнал о случившемся и поехал в Полтаву. Сказал, что раз в Полтаве нет места памятнику, значит, в центре Симферополя будет стоять. Так и сделал. Привез его в Крым и поставил возле Дома Кино. Позже бюст обливали белой краской, и Ильми пришлось его реставрировать.

На той же площади пытались поставить памятник императрице Екатерине, но Ильми сказал, что не будет его рядом с Григоренко, «никогда в жизни не позволю». Воевал с ними, растолкал всех, сорвал опалубки — бетон разлился. Правда, позже там поставили памятник жертвам УПА, а люди все ходили и спрашивали: «А кто здесь жертвы УПА? Где УПА и где Крым?»

Еще была история с памятником в Къозах в 2010 году. Пока Ильми в очередной раз в больнице лежал, молла деревни Къоз сам, без предупреждения и разрешения автора, его установил. В ту же ночь этот памятник облили отработкой от солярки. Белый был — а стал черный весь. Это местные русские не захотели, чтобы крымские татары что-либо там обозначали.

Для Ильми удар, конечно, был страшный. Он взял с собой зятя и поехал в Къозы. На месте увидели, что помимо испорченного внешнего вида, были проблемы с постаментом. Его неправильно установили и памятник начал «уходить» под землю. В итоге основу выровняли, от мазута отчистили, шлифовали все вручную — двое суток на это угробили.

Последней его работой стал камень для Стили, а до этого в Журавках под Старым Крымом установил название родовой деревни — Байрач. Байрач – это родовая фамилия Ильми Аметова по линии отца и бабушки. В последнее время везде подписывался Ильми Амет-Байрач, говорил: «Поменяю фамилию, потому что Аметов звучит, как Петров, Иванов, Сидоров».

«Сыну крымскотатарского народа»

Много разных историй с ним приключалось. Однажды к нам домой приехал Эльдар Сеит-Бекиров из газеты «Голос Крыма», говорит: «Ильми агъа, на Сахалине нашли могилу крымского татарина Ильяс-Девлет Мурзы Даирского». Оказалось, японцы передали данные человека, которого они в 1904 году во время Русско-японской войны взяли в плен и казнили. При осаде Порт-Артура завязался ожесточенный бой, этого крымского татарина долго не могли обезоружить и впоследствии за то, что он великий воин, похоронили с почестями самурая. Японцы сохранили координаты могилы и передали на Сахалин. А там решили, раз татарин — значит, из Татарстана. Уже оттуда сообщили в Крым, а Ильми стало известно от журналистов. Он сказал: «Как можно такого человека оставить без памятника? Я сам сделаю». Штабс-капитан Мурза Даирский оказался крымским татарином из Евпатории. Мы так и не нашли его живых родственников.

Ильми сделал памятник сам за свои деньги. Но доехать на Сахалин, чтобы установить, так и не смог — только за билет в обе стороны надо было 5 тысяч долларов заплатить, таких денег у нас не было. Все очень хотели, чтобы Ильми приехал и сам установил, диаспора крымских татар в Москве предлагала собрать необходимую сумму, но он отказался, сказал, вернуть не сможет.

В итоге памятник погрузили в грузовой вагон поезда и отправили через Москву на Сахалин. На острове людям пришлось 15 километров нести его на руках через сопки и болото. Стоит памятник ровно на могиле того человека, подписан «Штабс-капитан Ильяс-Девлет Мурза Даирский», а сзади – «Сыну крымскотатарского народа».

Ильми не написал, что памятник от него, никогда не тянул одеяло на себя, хотел, чтобы это от всего народа было. Всегда говорил: «Сначала мой народ, а потом моя семья».

Фотографии со страницы Зарины Аметовой в facebook


Как у крымских татар отнимают право не только гордиться, но и плакать

Симферополь, пл.Ленина, 18.05.2013
Траурный митинг
Фото: blackseanews

Симферополь, пл.Ленина, 17.05.2014
Силовики готовятся противодействовать 
попыткам провести траурный митинг
Фото: Крымская аналитика

Нариман Джелял - первый заместитель председателя Меджлиса

— В Крыму начиная с лета 2014 года, мы столкнулись с ситуацией, когда местные власти отказывают гражданским активистам, причем не только крымским татарам, это касается и обычных митингов на социальную тему, отказывает в проведении публичных массовых мероприятий. При том, что люди подают заявки согласно российского законодательства. Но у властей всегда находятся какие-то отговорки, причины, чтобы не позволить людям собираться.

А когда люди все-таки решаются выйти, они встречаются с представителями силовых структур.
Все помнят ситуацию со ста пикетами, как реакцией на новые аресты. Эти пикеты суд объединил в одно публичное мероприятие и почти все участники были наказаны административными штрафами.

Мы постоянно сталкиваемся с ситуацией, когда местные власти не согласовывают или ограничивают нас в проведении публичных мероприятий. Особенно мы это чувствуем накануне 18 мая, дня памяти жертв депортации. Последний траурный митинг мы провели фактически своевольно в 2014 году. Тогда местные власти запретили нам собираться на привычной центральной площади. Мы же были вынуждены переместиться в один из микрорайонов компактного проживания. С тех пор этот митинг мы ни разу не проводили в таком масштабе. Все что мы можем себе позволить сейчас – это самовольно без всяких согласований 18 мая собраться на привокзальной площади в Симферополе у памятного камня.

Материал подготовлен при поддержке
Министерства информационной политики Украины


Смотреть еще: