СИМФЕРОПОЛЬ/АКЪМЕСДЖИТ (QHA) -

Поздним вечером 6 июля 1987 года я вернулся на московскую квартиру Мерьем Тикиджи. Зазвонил телефон, я поднял трубку и услышал голос Мустафа агъа Джемилева. Он попросил подробно изложить информацию последних дней. Затем последовал обмен мнениями. Мустафа агъа сообщил о подготовке делегатов для отправки в Москву.

В это время в квартиру вошёл Али и я заметил в его поведении тревогу. Отложив телефон, я спросил: «Не олды?». Он ответил, что в суматохе дня забыл купить морковь, 25 грамм (ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГРАММ!!!) которой необходимо добавить в мой рацион, согласно графика восстановительной диеты.

Не задумываясь о последствиях, я попросил Мустафа агъа отправить с одним из вылетающих в Москву делегатов немного моркови.

Али отправился в магазин и, уже через час, привёз свежезамороженный болгарский салат в целлофановой упаковке.
К сожалению, я не догадался сразу перезвонить Мустафа агъа и сообщить о том, что вопрос с морковью решился.

…Я не знал, что Мустафа агъа звонил с телефона одного из янгиюльских активистов национального движения, Мамбет агъа Усеинова. В доме Мамбет агъа проходило расширенное совещание узбекских инициативников. Более 50 человек тесными рядами сидели на большой веранде. Телефонный аппарат был соединён с магнитофоном, который выдавал разговор на «громкую связь» и записывал его на плёнку. Впоследствии, информация распространилась в местах проживания крымских татар. Некоторые участники совещания копировали магнитофонную запись и распространяли содержащуюся в ней информацию. Моя нелепая просьба распространилась наряду с важной информацией и повлекла неудобства многим узбекским делегатам.

Рано утром, 7 июля, в дверь нашей квартиры позвонили две женщины средних лет. Каждая из них держала по картонной коробке с пятнадцатью килограммами свежей моркови. Они рассказали, с каким трудом, глубокой ночью, искали морковь в окрестностях Ташкента, таскали её по аэропортам и московскому метро.

Впоследствии, почти каждый день, узбекские делегаты привозили морковь. Вскоре она заполнила весь тамбур у входа в квартиру, половину кухни и часть комнаты.

26 июля, во время многочасовой демонстрации на Красной площади, ко мне подошли два парня, только что прибывшие из Узбекистана. Они сказали, что небольшую часть моркови принесли с собой, в целлофановых пакетах. Основную её часть, в мешках, оставили в камере хранения ж/д вокзала.

В середине августа, из междугородних телефонов-автоматов Симферопольского главпочтамта, я обменивался информацией с различными людьми. Набрав номер московской квартиры, я услышал голос Мерьем Тикиджи и поблагодарил её за всё, что она для нас сделала. В ходе беседы я чувствовал, что она что-то недоговаривает. Посомневавшись, она робко спросила: «Почему вся квартира заполнена морковью? Она очень мешает и вскоре может испортиться.». Я ещё раз поблагодарил её, извинился за доставленные неудобства и попросил распорядиться морковью по своему усмотрению…

                                                                                  ***
После демонстрации 6 июля делегаты ожидали обещанного Демичевым решения нашего вопроса. Тот назвал сроки: две-три недели, максимум месяц, считая от первого приёма, прошедшего 26 июня. Активных действий мы не предпринимали, повседневно занимались рутинной работой, информировали общественность о положении дел.

Не покидало чувство, что идёт исторический период для нашего народа, и, именно в эти дни, во властных коридорах решается его судьба.

Я очень боялся, что делегаты совершат ошибочное действие и помешают положительному решению. Ещё больше я боялся, что бездействием позволим высокопоставленным государственным чиновникам, привычно, обмануть нас.
Моё сознание сверлили слова историка, Александра Некрича. В своей книге «Наказанные народы» он описывал историю депортаций и последующих событий.

Анализируя «хрущёвскую оттепель» 1956 года, Александр Некрич пришел к выводу, что крымские татары и немцы Поволжья не предприняли достаточных действий. В отличии от чеченцев, ингушей и других репрессированных народов, мы, в тот период, по мнению Некрича, упустили исторический шанс.

Теперь мы были готовы на всё, чтобы вырвать свой шанс у истории.

Героизм крымских татар в местах проживания, по пути следования в Москву и непосредственно в Москве, приобрёл массовый характер. Очевидцы и участники событий совершаемые подвиги воспринимали как обычное явление. В отчётах о проделанной работе и информации подавляющее большинство уникальных случаев не отражались. Из-за вероятности последующих репрессий, в информации не упоминались имена многих участников событий.

К сожалению, много информации утеряно безвозвратно, но что-то можно восстановить, если участники и свидетели событий поделятся воспоминаниями.

Среди делегатов были женщины с малолетними, и даже грудными детьми. Их патриотизм был настолько высок, что преодолевал заложенный природой материнский инстинкт.

Были десятки пожилых людей, состояние здоровья которых не позволило бы им пережить физическое противостояние, но и они при опасных ситуациях рвались в первые ряды. Как-то я увидел свежий шрам на груди Эскендер агъа Фазылова. Он рассказал, что недавно перенёс операцию на сердце.

…Таманские инициативники подошли ко мне с деликатной просьбой. Они сказали, что среди них есть парень, волей судьбы оказавшийся в местах лишения свободы и освобождённый «условно досрочно». Любой конфликт с правоохранительными структурами повлечёт для парня длительный срок заключения. Это его не пугает и не останавливает. Инициативники попросили меня придумать для парня задание, с которым надо выехать в Тамань. Планировалось, что там его удержат местные инициативники. Вручив пакет документов о работе, проведённой делегатами, я попросил парня вернуться в Тамань. «Предстоят масштабные акции в Москве. Для этого необходимо проинформировать соотечественников и готовить делегатов» - сказал я. Мои слова соответствовали действительности, но передать информацию в места проживания крымских татар можно было по другим каналам.
Через четыре дня парень подошёл ко мне и сказал, что выполнил мою просьбу. Он рассказал, что был на общем собрании крымских татар в Тамани, проинформировал земляков о московских событиях и призвал их выезжать в Москву. «Я приехал с группой таманцев из 27 человек» заключил он. Я поблагодарил его, но он скромно сказал, что ничего особенного не сделал: «Тамань и так на ногах. Все рвутся сюда»… Таманцев, обладающих более подробной информацией о данном эпизоде, знающих имя, фамилию парня, прошу отозваться.

Исмаил агъа Дживанов приехал из Намангана с сыном Азизом и дочерью Лилей. Его детям было около 18 лет. Вместо свойственного родителям предостережения детей от опасности, Исмаил агъа учил их самоотверженной борьбе за свой народ.
Подобных семей среди делегатов было десятки.

…Летом 2012 года я с отцом посетил проживавшего в Алупке Ремзи агъа Абдульмеджитова. Он подарил нам написанную накануне книгу «Живу, помню, рассказываю». Ремзи агъа убеждал меня, что крымские татары, знающие о своём национальном движении, обязаны написать об этом и сохранить память для потомков.

Вскоре Ремзи агъа не стало. Под впечатлением от невосполнимой потери, я ещё раз прочёл его книгу. Больше всего меня впечатлил незначительный, на первый взгляд, эпизод. Цитирую его из книги Ремзи агъа:

«…В начале июля 1987 года члены геленжикской инициативной группы, обсудив ситуацию и наши возможности, решили направить в Москву пять человек.

Многие отсеялись из-за того, что по целеуказанию сверху на предприятиях и учреждениях нашим соотечественникам не давали ни отпусков, ни отгулов. При попытке купить авиабилет в Москву возвращали паспорта. Наша пятёрка всё же сумела приобрести билеты на рейс Анапа-Москва. Возглавить группу доверили мне.

В аэропорту на посадку в самолёт пропустили четверых наших, а меня остановили двое в гражданском и отвели в отдельную комнату, где находились ещё двое. Они пытались объяснить, что временно запрещено пускать крымских татар в Москву. Я же пытался объяснить, что мы не террористы, а мирные граждане СССР. Такой забавный разговор длился минут сорок. К согласию стороны так и не пришли.

И вдруг один из их коллег принёс известие, что самолёт не может взлететь. Оказалось, что один из наших ребят – двадцатипятилетний Алим из Пшады (отчаянный парень оказался) обхватил руками колесо самолёта и решительно требовал пропустить меня на посадку. Трое моих соотечественников стояли рядом с ним. Меня повели к самолёту, чтобы я отговорил соотечественника от его действий. На родном языке я уточнил у него – не боится ли он за последствия; когда узнал, что он полон решимости, то сказал: «Полежи ещё немного, держи крепче колесо». А людям в штатском объяснил, что он меня и слушать не хочет. Они начали возмущаться и угрожать. Пассажиры сильно нервничали, что самолёт не взлетает. А меня опять повели в помещение. На их новые увещевания, я предложил: «Вы нас пустите в самолёт. Не задерживайте отправку». После моих доводов гебисты позвонили начальству и сообщили о причине задержки вылета самолёта. Я замечаю, не то говорят. Попросил трубку и объяснил тому невидимому начальнику, что у нас пятерых законные билеты на этот рейс и, если нам не позволят лететь в Москву, мы обратимся в прокуратуру и в суд. Потом говорю ему – зачем вам проблемы? Про нас сообщите своим коллегам в Москву. Пусть нас там задерживают и беседуют с нами там. Это сработало: получив его добро, пропустили в самолёт и меня…».

Я вспомнил слова Ремзи агъа, о необходимости сохранения памяти о происшедших событиях. В значительной степени, это побудило меня заняться воспоминаниями.

Согласно сохранившейся информации о списке московских делегатов, группа Ремзи агъа прибыла в Москву 20 июля. Кроме Ремзи агъа указаны лишь два человека: Зоре Абдуллаева из Геленджика и Амет Бешкадышев из Пшады. Это лишний раз показывает, что сохранившийся список участников Московских акций далеко не полон. Прошу отозваться всех, кто знает подробности случая в аэропорту, описанного Ремзи агъа Абдульмеджитовым.

Ещё раз прошу поделиться информацией о событиях 1986-1990 годов.

                                                                     ***
Сроки предоставления нам ответа, обещанные Демичевым, истекали. Ситуация напоминала сжимающуюся пружину.
Чувствовалось, что в стране происходят положительные перемены. Всё чаще публиковались материалы, осуждающие преступления сталинского режима. Но не было новостей об улучшении доли крымских татар. По прежнему, отбывали тюремные сроки Синавер Кадыров, Решат Аблаев, Зеври Куртбединов. В спецпсихлечебнице содержался Юрий Бекирович Османов. Даже элементарных изменений по прописке крымских татар в Крыму не было.

Мы не скрывали того, что готовы прибегнуть к еще более масштабным акциям.

22 июля в приемной ЦК КПСС наших представителей приняли высокопоставленные чиновники во главе с заместителем заведующего отдела оргпартработы ЦК КПСС Могильниченко. Он сообщил, что для рассмотрения крымскотатарского вопроса, 9 июля 1987 года, создана Государственная комиссия во главе с председателем Президиума Верховного Совета СССР Андреем Андреевичем Громыко.

Казалось бы, нам следовало безмерно обрадоваться новости о создании комиссии. Но сказано это было таким тоном, что больше вызывало тревогу, чем радость.

Могильниченко долго рассказывал, что, комиссии предстоит сложная работа и поэтому нужна спокойная обстановка. Почему то, он сказал, что продолжающиеся выступления делегатов крымских татар и увеличение их числа в столице могут осложнить обстановку и помешать принятию правильного и справедливого решения.

После демонстрации, проведённой 6 июля, ещё до создания громыковской комиссии, мы не проводили акции протеста. Я не мог себе представить правильное и справедливое решение, принятию которого могло бы помешать присутствие нашей делегации. Единственно возможной причиной высказываний Могильниченко могло быть нежелание решения национального вопроса крымских татар.

Затем Могильниченко показал листки бумаги, на каждом из которых были отпечатаны по несколько строчек текста, скрепленные 10-15 подписями, и, указывая пальцем на эти листы, сказал, что в ЦК КПСС поступают письма и телеграммы от крымских татар, в которых осуждаются действия делегатов в Москве. Откуда указанные крымские татары черпают информацию об осуждаемых наших действиях, он пояснить не мог.

Приём длился два с половиной часа. На любые выступления и вопросы наших представителей, Могильниченко отвечал лишь предложением покинуть Москву. Не смог он привести ни одного примера, из того, что сделала комиссия за две недели работы. Объяснить, чем мы можем помешать работе комиссии, тоже не мог.

Эскендер агъа Фазылов сказал, что доказательством положительных сдвигов в решении крымскотатарского вопроса могли бы стать соответствующие публикации в прессе. На это, присутствовавший на приеме заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Альберт Иванович Власов ответил с усмешкой: "Опубликовать-то мы можем, но понравится ли эта публикация вам?".
…Позже мне многократно доведётся столкнуться с невероятными возможностями отдела пропаганды ЦК КПСС, но тогда я не мог представить, что публикация о начале решения крымскотатарской проблемы может нам не понравиться…

Накануне, Сабрие Сеутова говорила о готовящейся публикации, направленной против крымских татар. Её друзья из журналистских кругов предупредили о чудовищном тексте. Мы предположили, что возможно искаженное описание проведенной нами демонстрации.
Я вышел с переговоров в крайне подавленном состоянии. Память сверлили слова Андрея Дмитриевича Сахарова о «перетягивании каната» в кремлёвских кабинетах. Его предположения о превосходстве сил сталинско-брежневского направления беспокоили меня все последующие дни работы в Москве.

Мне казалось, что единственным, оставшимся для нас, шансом переломить ситуацию, оставалась встреча с Горбачёвым.

…Спустя десятилетия, будут обнародованы стенограммы заседаний руководителей советского государства, проходивших в те дни. Из них следует, что позиция Михаила Сергеевича, на тот момент, не имела радикальных отличий от позиции Громыко. Из того, как настойчиво Громыко отговаривал Горбачёва от встречи с нами, а сам, при этом, так же настойчиво приглашал нас на свой приём, можно предположить, что личное общение могло изменить мнение Михаила Сергеевича. Дальнейшие события покажут, что вокруг этого развернётся жёсткая борьба…

                                                                  ***
Утром 23 июля, как обычно, делегаты, собрались у приемной ЦК КПСС. К тому времени, мы уже не помещались в зале ожидания приёмной, и собирались на улице. Впервые, мы не отправили ни одной группы на посещение инстанций. Делегаты были встревожены отсутствием положительных изменений и настаивали на решительных действиях. Наше обсуждение сложившейся ситуации выглядело как митинг.

Приёмная ЦК КПСС располагалась рядом с Комитетом партийного контроля и другими важными государственными структурами. Сотрудники приёмной пытались повлиять на ситуацию, но даже их дипломатических способностей не хватало на то, что бы объяснить, почему Генеральный секретарь ЦК КПСС за месяц не смог уделить время вопросу о судьбе целого народа.
Во второй половине дня я, Амет агъа Абдураманов, Сеитумер агъа Эмин и Амза агъа Аблаев встретились с заведующим приемной ЦК КПСС Александром Никифоровичем Молокоедовым. Мы настойчиво требовали встречи с Горбачёвым. На очередные заявления Молокоедова о чрезмерной его занятости, мы заявили, что теперь будем ждать приёма Генеральным секретарём круглосуточно.

Александр Никифорович растерянно сказал, что приемная ЦК КПСС закрывается в 18 часов, "Мы найдем для ожидания приема Горбачева не менее подходящее место" – ответили мы.

В 15 часов делегаты построились в колонну по 3-4 человека и направились в сторону Красной площади. Колонна, растянувшаяся примерно на 150-200 метров, была сразу же оцеплена милиционерами, но сначала они не препятствовали продвижению.

     В подземном переходе, возле гостиницы "Россия", милиционеры преградили колонне путь и потребовали, чтобы делегаты следовали в другом направлении. В первых рядах нашей колонны шли инициативники, многие из которых были обвешаны орденами и медалями участников ВОВ. Вдруг, протиснувшись между ветеранами, вперёд прошли женщины с детскими колясками и оттеснили растерявшихся милиционеров. Кадырова Зарема с восьмимесячным сыном, Ринатом, Кокчаева Урхие с девятимесячным сыном, Алимом, Османова Гульнара с пятимесячной дочерью Эдие и ещё несколько женщин с маленькими грудными детьми, часто ставили инициативников в неловкое положение. Мы всегда старались оградить их от опасности, а они, напротив, проявляли безмерный патриотизм и рвались в гущу событий.

Перед собором Василия Блаженного милиционеры стояли плотной стеной и колонна остановилась. К головной части колонны на нескольких автомашинах подъехали высокопоставленные милиционеры.

…Делегацию крымских татар курировал заместитель начальника милиции города Москвы генерал майор Мыриков. Его дипломатическим способностям должны были бы поучиться многие чиновники, с которыми мне доводилось общаться. Имея рост около двух метров, не стройный Мыриков, даже в генеральской форме выглядел крайне добродушным пожилым мужчиной. К этому он прививал чувство жалости к себе с нашей стороны: «Мол, если допустит беспорядки, то ему очень сильно достанется от начальства». Умело вставляя приятные слуху выражения, Мыриков наладил почти дружеские отношения со многими нашими инициативниками старшего поколения. Теперь он ни на шаг от нас не отходил и фактически, принимал участие на импровизированных совещаниях, проводимых на площади. Естественно, мы не обсуждали при нём вопросы, не подлежащие преждевременной огласке. Каких либо планов, нарушающих законодательство, мы и не строили. Но впоследствии Мыриков умело использовал практикуемый нами принцип «большинства» при принятии важных решений. «Голос» каждого члена инициативной группы имел решающее значение и «дружеские» советы Мырикова сильно влияли на мнение некоторых инициативников…
Мыриков сказал, что колонну не пропустят и потребовал разойтись. Недолго посоветовавшись, мы сели прямо на мостовую и заявили, что здесь будем ожидать приема М.С. Горбачева.

Число милиционеров и лиц в штатском вокруг делегатов возрастало. Подъехали еще 5-6 автобусов с милиционерами, пожарная машина, машины "скорой помощи". Несколько людей в штатском и в форме беспрерывно вели фото- и видеосъемки демонстрации.
Посетители Красной площади, видя милицейский ажиотаж, обязательно интересовались новой достопримечательностью и узнавали о крымскотатарской проблеме. Невдалеке проходила оживлённая трасса. Водители и пассажиры проезжающих автомобилей тоже не сводили с нас глаз. Кроме того, за нами наблюдали из всех окон гостиницы «Россия», где проживало множество иностранцев. Лучшего места для демонстрации трудно придумать.

Дискуссии демонстрантов с Мыриковым продолжались до позднего вечера. Он призывал разойтись добровольно, пока милиция не применила силу. Мы всячески оттягивали развязку. Нас такое положение дел устраивало, ведь демонстрация продолжалась. На каком то этапе переговоров, смирившись с перспективой силового подавления демонстрации, договорились о добровольном уходе женщин, детей и стариков. Мыриков пообещал не подвергать их репрессиям. Инициативники искренне уговаривали их покинуть демонстрацию, но встретили категорический отказ.

Обстановка продолжала накаляться.

По роковому стечению обстоятельств, Фуат агъа Аблямитов и Эскендер агъа Фазылов в тот день отравились и, ввиду ухудшения состояния здоровья, отправились на квартиру.

После девятичасового боя курантов прошло 10-12 минут. В глубь места расположения демонстрантов, к инициативной группе, подошла новая группа высокопоставленных чиновников. Один из них, в форме полковника милиции, сказал: "Товарищи, я уполномочен сделать вам сообщение. Несколько минут назад по телепрограмме "Время" сообщили о создании государственной комиссии во главе с товарищем Громыко для рассмотрения вашего вопроса".

Большинство делегатов восторженно выразили радость. Лишь Сабрие Сеутова воскликнула, что было сил: "Инанманъыз! О хара хабер". Некоторые делегаты выразили сомнение в том, что центральное телевидение Советского Союза сообщило о проблеме крымских татар. Тут же, один из представителей власти в штатском, достал из кармана редкий в то время портативный диктофон и дал людям прослушать часть телевизионного сообщения, где говорилось о создании комиссии.

В это время к нам подошёл проживавший в Москве Абуталыпов Мансур. Он взволнованно рассказал, что по телевизору что то сказали о крымских татарах. Милиционеры дали ему мегафон, что бы его слова услышали все делегаты. На многочисленные вопросы делегатов о содержании объявления, Мансур ответил, что от радости ничего не запомнил.

Радость некоторых делегатов переходила в ликование. Сабрие бросилась ко мне, схватила за рубашку и стала трясти: "Бу пек хара хабер. Инанманъыз оларгъа. О халхымызгъа харшы хабер..." Её трясло от обиды, за то, что не все прислушиваются к её словам, из её глаз рекой лились слёзы.

Я и сам не ждал ничего хорошего от громыковской комиссии. Более того, независимо от текста сообщения, я считал необходимым добиваться встречи с Горбачёвым. Один за другим, я предлагал представителям власти различные варианты ознакомления с сообщением Телетайпного Агентства Советского Союза. Его можно было получить в самом агентстве, на телевидении в Останкино, в близлежащих редакциях и типографиях, где верстались завтрашние номера газет. Но на все мои предложения чиновники лишь заверяли в положительном значении прозвучавшего сообщения и требовали увести людей с площади. Всё это ещё больше укрепляло предположение о правдивости версии Сабрие. В надежде выяснить информацию через находящихся на квартире Фуат агъа и Эскендер агъа, я ушёл с площади и долгое время пытался позвонить им из близлежащего телефона автомата. В ответ слышались непонятные гудки. Сначала я думал что номер занят, затем предположил, что Фуат агъа выключил его из за своей болезни. Я не догадывался, что номер предусмотрительно отключен спецслужбами. Десятки соотечественников, из мест проживания, уже видели гнусное сообщение ТАСС и безрезультатно пытались поделиться чёрной вестью с нами.

…В век мобильной связи и компьютерных технологий это трудно себе представить. В прямом и в переносном смысле, мы находились в центре событий, но не могли ознакомиться с сообщением, которое посмотрели миллионы советских граждан и, в том числе, десятки тысяч крымских татар…

Я вернулся на площадь, что бы отправить группу делегатов на телефонную станцию для получения информации от соотечественников из мест проживания. Меня встретила группа наших инициативников, ветеранов национального движения. Выяснилось, что Энвер агъа Аметов провёл с ними импровизированное совещание, на котором было решено покинуть площадь. Они в категоричной форме потребовали от меня прекратить нагнетание обстановки и призвать людей покинуть площадь. Я просил их привести хотя бы один аргумент, обосновывающий такое решение, но в ответ слышал лишь грубые нападки. Подавляющее большинство делегатов были настроены остаться на площади. Они вступили в перепалку со сторонниками ухода с площади.
Теперь страсти накалялись не между демонстрантами и представителями власти, а между самими демонстрантами. Сабрие сказала, что ей стала известна остальная часть сообщения ТАСС, содержащая грязную ложь, клевету и оскорбления против крымских татар. Страсти разгорелись с новой силой. Спас ситуацию делегат из Новороссийска, Миравиев Рефат. Свойственным ему сильным голосом, он призвал демонстрантов к тишине. Затем, подчёркивая каждое слово, сказал: «Нас здесь более чем 500 человек и столько же мнений. Но у нас есть инициативная группа, которую мы сами же выбрали. Пусть эта инициативная группа вынесет решение и выскажет нам. А мы обязаны подчиниться этому решению». Естественно, все согласились с его простым и правильным предложением.

…Столь своевременно высказанная фраза Рефата, впоследствии, спасла нашу делегацию от самого губительного исхода – внутреннего раскола. В последующие дни нам предстояли тяжёлые испытания. События подтверждали отрицательное решение нашего вопроса, а мы отчаянно пытались повлиять на ситуацию. Подавляющее большинство делегатов настаивали на решительных и радикальных акциях, а большинство инициативной группы высказывалось за умеренные действия. Независимо от собственного мнения, все делегаты придерживались решений, принятых большинством инициативной группы…

Делегаты окружили инициативную группу и с волнением следили за нашей горячей дискуссией. У ветеранов национального движения не было страха перед возможными репрессиями или бытовыми трудностями, возникающими на площади. Они категорически отказывались покинуть площадь с частью демонстрантов. Искренне поверив в то, что начала сбываться их десятилетиями ожидаемая мечта, ветераны настаивали на некой этике поведения. По их логике, нельзя начинать долгожданное решение национального вопроса крымских татар в атмосфере недоверия с представителями власти. У Сабрие уже не осталось сил им возражать. Она едва стояла на ногах, опираясь на держащих её ребят. Глаза её были закрыты, она едва слышно рыдала. В надежде прояснить ситуацию, мы отправили Зекки Куламетова и ещё одного делегата на квартиру Тикиджи к Фуат агъа и Эскендер агъа. Вернувшись, Зекки рассказал, что Фуат агъа и Эскендер агъа очень сильно болеют и высказались за уход с площади. Меня насторожила информация Зекки о том,  что телефон на квартире не работает, но акцентировать на этом внимание инициативной группы не получалось. Воодушевлённые поддержкой Фуат агъа и  Эскендер агъа, наши ветераны настаивали на немедленном принятии решения. Кремлёвские куранты пробили полночь.

…За два дня до этого, мы купили переносную магнитолу, что бы записывать на аудио кассеты важные моменты происходящих событий…

Я включил магнитолу в режим записи и попросил инициативников поочерёдно высказать мнение и комментировать его обоснования. Тут же подошёл Решат агъа Джемилев, забрал у меня магнитолу, выключил её и твёрдо высказался за уход с площади. Обмен мнениями и подсчёт голосов заняли почти час времени. Количество сторонников и противников продолжения демонстрации было одинаковым. Вдруг Рустем Сулейманов, до этого крайне эмоционально выступавший за продолжение демонстрации, проголосовал за уход с площади. Учитывая голоса Фуат агъа и Эскендер агъа, сторонники прекращения демонстрации оказались в большинстве.

Кремлёвские куранты пробили час ночи. Теперь большинство делегатов обсуждали планы проведения остатка ночи за пределами красной площади. Привычные маршруты общественного транспорта уже не работали, а специфики ночных поездок мы не знали. Значительная часть демонстрантов решили коротать время на скамейках близлежащих скверов. Я так и не понял, что телефон на квартире Тикиджи намеренно отключен спецслужбами и стремился попасть туда для телефонного обмена информацией с соотечественниками. Естественно, со мной был Али. К нам присоединились более десяти молодых инициативников. Наш эмоциональный обмен мнениями о происходящем продолжался. Мы едва успели войти в закрывающееся метро, проехали какое то расстояние и услышали сообщение, что метрополитен закрывается. Пассажиров попросили выйти из вагонов и покинуть метрополитен. С незнакомой станции до квартиры Тикиджи наша компания добралась к четырём часам утра. Измождённые болезнью Фуат агъа и Эскендер агъа дремали. Телефон не работал. Несмотря на сильную усталость, мы не ложились спать. Не было места, мебели и, главное, не терпелось познакомиться с сообщением ТАСС.

(Продолжение следует. С первой, второй, третьей, четвертой, пятой частью воспоминаний можно познакомиться здесь).

QHA