СИМФЕРОПОЛЬ/АКЪМЕСДЖИТ (QHA) -

Информационное агентство QHA продолжает публикацию воспоминаний ветерана Бекира Умерова о событиях национального движения. В частности, речь пойдет о поездке в Москву и дискуссии с кандидатом в члены политбюро ЦК КПСС Петром Демичевым (с первой, второйтретьей и четвертой частями воспоминаний можно ознакомиться, перейдя по ссылкам).

***

В середине июня 1987 года, когда появилась идея о преждевременном выезде в Москву, ко мне пришёл проживавший в Крымске Эскендер агъа Тикиджи, ветеран национального движения и ВОВ. Он сказал, что в Москве, в однокомнатной квартире, на первом этаже, живёт его дочь, Мерьем. Она готова освободить свою квартиру и предоставить её делегатам.

***

Первая группа делегатов из Краснодарского края выехала в Москву 19 июня. Сам я настолько плохо себя чувствовал, что не решился поехать с первой группой и выехал 21 июня, поездом. В одном купе со мной ехали Алиев Али из Крымска, Муртазаев Ваит агъа из посёлка Саук Дере и малолетние сыновья Ильвера, Амет и Аппаз.

Алиев Али обладал очень добросовестным характером, поэтому инициативная группа Крымска попросила Али следить за моим здоровьем. Работал он ветеринарным врачом. Это породило множество шуток, но Али жёстко контролировал соблюдение мною восстановительной диеты. Благодаря ему с моим здоровьем в Москве ни разу не возникло проблем.

Мерьем Тикиджи встретила нас на вокзале в Москве и провела на свою квартиру. Одним из главных преимуществ нового жилья было наличие в нем стационарного телефона. Количество номеров телефонов для связи с контактами, находящимися в местах проживания крымских татар, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Впоследствии их число увеличилось до двух десятков.

От младшей сестры Мустафы агъа Джемилева, Диляра тата, я знал номер его домашнего телефона. Не зная, что бывает возможность звонить напрямую, набирая междугородний код, я заказал разговор через АТС. Услышав мужской голос из Янгиюля, я спросил: «Селям Алейкум. Мустафа агъа, сизсизим?» Услышав утвердительный ответ, я представился. Наступила длительная пауза. Так мы познакомились, по телефону.

…Ранее, во время моей голодовки, мы обменивались письмами. Мустафа агъа прислал фотографию, сделанную у Андрея Дмитриевича Сахарова при возвращении из мест лишения свободы. Никто из запечатлённых на фото людей не был похож на известного мне по старой листовке Мустафу агъа.

В сентябре 1987 года я приехал в янгиюльский дом Джемилевых, там было много народу, и я опять не смог узнать Мустафу агъа. Лишь после вмешательства Сафинар мы познакомились, пожали друг другу руки и обнялись…

Я сказал, что наша небольшая группа уже находится в Москве, и попросил, не дожидаясь начала июля, прислать человека, который будет координировать наши действия. Мустафа агъа ответил, что вряд ли есть человек, который сможет единолично руководить делегацией. Он предложил принимать решения коллегиально, исходя из складывающейся обстановки. Я повторял свою просьбу в последующие несколько дней и, наконец, Мустафа агъа предложил принять в предоставленную Мерьем Тикиджи квартиру Фуата агъа Аблямитова и Эскендера агъа Фазылова.

- Так вам будет легче советоваться между собой, - сказал Мустафа агъа.

В тот же день, 22 июня, я позвонил Мухсиму агъа Османову в Къарасубазар. Я уговаривал его приехать в Москву для помощи при принятии важных решений. Мухсим агъа согласился, но сказал, что ему необходима пара дней для подготовки к выезду. Позже я узнал, что за эти дни произошли разногласия между Мухсимом агъа и проживавшим по соседству Эльдаром агъа Шабановым. Из-за этого Мухсим агъа не смог приехать в Москву.

***

Прибывающие в Москву делегаты не хотели сидеть в приёмной ЦК КПСС, покорно дожидаясь ответа представителей власти. Мы были готовы проводить радикальные по тем временам акции, которые бы помогли решить национальный вопрос крымских татар.

Приближались очередные сессии Верховного Совета СССР и пленума ЦК КПСС. При беседах с сотрудниками приёмной ЦК КПСС мы настаивали на включении крымскотатарской проблемы в повестки сессии и пленума. В ответ нам привычно говорили, что руководство страны очень занято.

- Я даже не уверен, что смогу доложить руководству о прибытии вашей делегации, - предупреждал заведующий приёмной Александр Никифорович Молокоедов.

Подобное равнодушие партийных чиновников ещё больше подталкивало нас к активным действиям, и мы задумали провести демонстрацию уже 26 июня. Накануне, всю ночь с 24 на 25 июня, мне пришлось вести странные телефонные переговоры с Мустафой агъа Джемилевым, Мухсимом агъа Османовым, Фикретом агъа Маминым (Херсон) и десятью неизвестными мне инициативниками.

Все они звонили мне и просили дать информацию о некоем высоком приёме, назначенном на 26 июня. Я отвечал, что ничего об этом не знаю и вряд ли он имеет отношение к нашим делегатам. Затем те же люди звонили по второму разу, утверждая, что приём назначен делегатам, находящимся в Москве. Таким образом, обмениваясь поступающей информацией, мне довелось переговорить по пять-шесть раз с каждым из них. Они, в свою очередь, интенсивно переговаривались между собой.

К утру выяснилось, что первоисточником информации является Сеитумер агъа Эмин, проживавший в Новороссийске. Он, в свою очередь, утверждал, что об этом ему сообщили делегаты из Москвы.

После сбора делегатов в приёмной ЦК КПСС, утром 25 июня, окончательно выяснилось, что Миравиев Рефат, прибывший из Новороссийска, отправил инициативникам, в места их проживания, телеграммы с зашифрованным текстом: «Свадьба состоится 26 июня. Присылайте гостей».

Прочитав телеграмму Рефата, Сеитумер агъа сделал вывод, что в Москве намечается некое очень радостное событие и уверенно предположил, что это событие - заветный приём наших представителей высокопоставленными руководителями Советского государства.

Естественно, я в последовавших телефонных разговорах с инициативниками не мог раскрывать истинный смысл текста телеграммы. Информационный ажиотаж вокруг указанной даты, 26 июня, сыграл своеобразную роль в ходе событий.

С середины дня 25 июня сотрудники приёмной стали настойчиво приглашать нас к своему заведующему. Я связался по телефону с Молокоедовым и спросил, по какому вопросу он намерен принимать делегатов. Молокоедов ответил, что ничего нового нет, но хотел бы сообщить, что известил руководство о нахождении в Москве делегации крымских татар. Я поблагодарил Александра Никифоровича за информацию и отказался от приёма.

Тем не менее, примерно в 17 часов на прием к А.Н. Молокоедову были приглашены только что прибывшие в Москву и явившиеся к приемной ЦК КПСС Мурат агъа Военный из Туапсе, а также несколько других делегатов. Молокоедов оказал им: "Нам стало известно, что завтра вы собираетесь провести демонстрацию. Этого делать не надо!". Делегаты ответили, что об этом им пока ничего неизвестно, так как они еще не виделись с остальными находящимися в Москве соотечественниками.

Вечером того же дня, в 20 часов 10 минут, к делегатам, собравшимся возле памятника Героям Плевны, недалеко от приемной ЦК КПСС, подошли трое рослых мужчин в гражданской одежде.

- Наконец-то я вас нашел. Меня уполномочили передать, что завтра, 26 июня в 2 часа дня, вас будут принимать в Президиуме Верховного Совета СССР на очень высоком уровне, - сказал один из них. 

На наши вопросы о дополнительной информации, он ответил, что и сам ничего не знает. В свою очередь, он просил от нас ответа о наших планах. Мы сказали, что для принятия решения нам нужно время и поехали на квартиру Тикиджи совещаться.

***

Теперь я обзванивал инициативников и сообщал о предстоящем приёме 26 июня. По-прежнему я не раскрывал информацию о намеченной на этот день демонстрации. Какой-либо информации о предложенном приёме, кроме злополучной даты, у меня тоже не было. Это затрудняло обмен мнениями с инициативниками, находящимися в местах проживания крымских татар. Лишь с Мустафой агъа Джемилевым и многими инициативниками Краснодарского края мы понимали друг друга с полу слова. Рассмотрев несколько вариантов развития событий, мы отложили принятие окончательного решения на следующий день.

Утром 26 июня в приёмной ЦК КПСС собралось около восьмидесяти делегатов. Большинство было настроено решительно: «Если предложат приём с ничего не решающим чиновником из аппарата приёмной, то отказаться и провести демонстрацию протеста».

Как обычно, за каждым делегатом, след в след, ходило не менее двух сотрудников наружного наблюдения. Это были молодые ребята спортивного телосложения в гражданской одежде. Но в тот день, кроме них, рядом с приёмной расположились большие группы людей в форме милиции, военных и пожарных. Стоял автомобиль скорой медицинской помощи с экипажем 5-6 человек в синих халатах.

Вскоре Молокоедов сообщил, что в 14:00 в приемной Президиума Верховного Совета нас будет принимать первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Демичев Петр Нилович". Уровень приёма был выше предыдущих. К тому же, было видно, что власти подтянули силы, что бы не позволить нам провести демонстрацию. Мы решили согласиться на приём Демичева, обсудили кандидатуры участников с нашей стороны.

Приёмная Верховного Совета располагалась в нескольких кварталах от приёмной ЦК КПСС. Мы направились туда пешком, стройной колонной. Опасаясь, что шествие перерастёт в демонстрацию, нас плотно окружало кольцо силовиков. Кроме этого, по обе стороны пути следования нашей колонны стояла сплошная цепь каких-то подразделений в военной форме, экипированных противогазами и огнетушителями. По мере нашего продвижения, их группы по тридцать человек, оказывающиеся позади, перебегали от пройденного нами участка пути в перед колонны.

В приёмной Верховного Совета стало известно, что на приём приглашена ещё одна группа крымских татар. Перед входом на приём нас осмотрели, какие либо вещи брать собой запретили. Таир агъа Измаилова заставили выложить четыре толстые книги. Он объяснял, что это тома работ Ленина, которые он собирался цитировать. 

- Я знаю их наизусть, но хочу, чтобы вы тоже с ними познакомились, - говорил он.

Как это ни странно выглядело, но книги ему занести на приём запретили. Более того, во время приёма, когда Таир агъа цитировал работы Ленина, указывая том, страницу, абзац и строку, Демичев раздражённо его перебил и сказал, что не надо тут хвастаться своей памятью.

***

Демичев сообщил, что прием устроен по поручению М.С. Горбачева. Приём продолжался почти два часа, и мне показалось, что прошёл он крайне отрицательно. Если отбросить состязания в красноречии с обеих сторон, то конкретные высказывания Демичева сводились к тому, что крымские татары не являются коренными жителями Крыма и Крымская АССР в 1921 году была создана не только для крымских татар.

Чиновник также утверждал, что правительство вправе создавать автономные республики и упразднять их по своему усмотрению, ничего особенного в этом нет, а крымскотатарское националисты совершали много жестокостей и в 1918 году, и в период отечественной войны.

Он напомнил, что указом от 5 сентября 1967 года крымские татары восстановлены во всех своих правах, поэтому никакой существенной проблемы нет. По мнению партработника, большинство крымских татар укоренилось в Узбекистане и только руководству страны виднее, кого надо сажать в тюрьму, а кого выпускать оттуда.

…Впоследствии некоторые инициативники продолжали упрекать меня в намеренном сокрытии информации о назначении приёма на 26 число. Я так и не смог убедить их в том, что в 17 часов 25 июня делегатов лишь пугали недопустимостью демонстрации.

Власти приняли решение о приёме после этого, и мы узнали о нём в 20 часов 10 минут вечера 25 июня. Забавно, что упрекал меня и Сеитумер агъа Эмин, несмотря на то, что авторы злополучной телеграммы говорили: «Если бы изначально знали о приёме, то сообщили бы открытым текстом, не используя слова о свадьбе и гостях»…

По окончании приёма я впервые увидел, как пагубно действуют на национальное движение внутренние разногласия. Анализируя итоги приёма, некоторые сторонники Всесоюзного совещания, по моему мнению, уделяли чрезмерное внимание группе крымских татар, привезённых на приём представителями властей. Иногда нас тоже втягивали в междоусобицы, и я до сих пор считаю те минуты самыми бесславными эпизодами своей политической карьеры.

Наверное, единственной пользой для властей и единственным вредом для нас, от привезённой властями группы, были возникшие из-за этого внутренние раздоры. Тем более, что привезённые крымские татары были разными.

…Ролана агъа Кадыева я не могу охарактеризовать с точки зрения здравого смысла. Его поведение и высказывания были мне непонятны. Беседуя с Эскендером агъа Фазыловым после приёма, Ролан агъа утверждал, что на приёмы ходить не надо. На резонные вопросы Эскендера агъа о причинах участия во «вредных» приёмах самого Кадыева и о том, что необходимо делать для решения вопроса, тот отвечал шквалом оскорблений в наш адрес. Врезались в память его выкрики: «…Что вы припёрлись в Москву… Ещё и прихватили с собой походно-полевых шлюх…»

***

Я знал Кадыева из документов национального движения как ветерана, подвергавшегося репрессиям. К 26 июня наша делегация ещё никак себя не проявила, и я не мог понять, чем вызван его гнев. В те дни мой организм перестраивался с «внутреннего питания» на обычное, я очень плохо себя чувствовал. Глядя на Ролана агъа, я думал, что всё это мне кажется или я схожу с ума. К счастью, не прошло и часа после приёма, Кадыев уехал и я надолго забыл о его существовании.

…Сейран агъа Усеинов после приёма присоединился к делегатам, возглавил группу и около десяти дней плодотворно работал. Его ежедневные отчёты о проделанной работе отличались высокой содержательностью. Затем приехал Энвер агъа Аметов из Херсонской области и изо дня в день, никак не аргументируя, обливал Сейрана агъа грязью. Я старался пресекать внутренние распри между крымскими татарами, но 12 июля, не выдержав публичных оскорблений Аметова, Сейран агъа покинул Москву…

…Рефат агъа Годженов составил подробную информацию с положительными оценками приёма и уехал. Впоследствии мы по-разному оценивали работу громыковской комиссии и наши подходы к необходимым действиям сильно отличались. После 1992 года он принял активное участие в создании Къурултая, выполнял рутинную работу местного меджлиса в Каписхоре и поддерживал хорошие отношения с Мустафой агъа Джемилевым.

В 2014 году, после путинского аншлюса, едва узнав название новой правящей партии, Рефат агъа, видимо, тут же подумал, что это ум, честь и совесть нашей эпохи. Он нацепил георгиевские ленты, стал сотрудничать с оккупантами и даже вспомнил о «тлетворном влиянии загнивающего Запада». К тому времени у нас появились общие родственники. Я узнал, что Рефат агъа не преследует корыстных целей и не подвергается давлению новых властей. Он искренне считает, что таким образом приносит пользу своему народу…

…Шакира агъа Селимова после приёма я встретил уже в Крыму, в начале 1988 года. Меня поразила его скромность и интеллигентность. Он сетовал на постигшие его, как и всех возвращающихся крымских татар, общие проблемы. Впоследствии Шакир агъа продолжил приносить неоценимый вклад в развитие нашей культуры…

При этом, анализируя результаты приёма, могу сказать одно - большинство делегатов продолжали настаивать на необходимости решительных действий.

***

Количество делегатов увеличивалось с каждым днём и вскоре превысило сто человек. Руководство осуществлялось стихийно. Каждое утро собирались в приёмной, обменивались информацией и мнениями. Любые предложения о посещении отечественных инстанций принимались сразу.

Тут же формировались группы по 10-15 человек, определялись старшие групп и направлялись для информирования о крымскотатарской проблеме. Из-за однообразия отрицательной реакции официальных инстанций, многие делегаты посещали их неохотно, настаивали на решительных действиях. Предлагали множество конкретных вариантов: от безобидной передачи информации за границу, до голодовок и самосожжений.

Парень из Джанкойского района Крыма предлагал имитировать захват заложников. Естественно, никто не поддержал его предложения. Группа ребят из Краснодарского края предоставила подробный план блокирования кортежа Горбачёва при въезде в Кремль пикетом с транспарантами.

Не знаю, насколько реально было отличить кортеж генерального секретаря ЦК КПСС и осуществить план, но я восхищался тем, что ребята опасались не шальной пули кремлёвских телохранителей, а того, что Горбачёв не прочтёт тексты транспарантов.

***

Труднее других мне было удержать от самосожжения Аблямита агъа, прибывшего из Бекабада. Он утверждал, что некая женщина из Краснодарского края намерена сделать это в ближайшие дни, а он хочет её опередить. Мне приходилось убеждать таких людей в том, что запланированы эффективные мероприятия, проведению которых могут помешать несогласованные действия.

Постепенно налаживали дисциплину. Зоре Аметова, делегированная из Янгиюля, вела учёт прибывающих и уезжающих делегатов. Зекки Куламетов из Абинска размножал и формировал пакеты документов для предоставления их нашими группами в посещаемые инстанции.

Гениальный способ поиска инстанций для посещения делегатами придумал Джевдет агъа Куртумеров из Сакского района Крыма. Он приобрёл телефонную книгу Москвы, где отдельными группами указывались государственные учреждения, редакции СМИ, посольства и многое другое. Выбрав инстанцию, тут же выписывали адрес и телефоны. Теперь делегаты были обеспечены работой на много недель вперёд.

30 июня приехал Решат агъа Джемилев. Его здоровье было подорвано в тюрьмах и лагерях, куда его неоднократно отправляли за участие в национальном движении. Он с трудом ходил, опираясь на трость. Мы познакомились и, в последующие несколько дней, вдвоём навещали друзей Решата агъа. Так я узнал Генриха Алтуняна, Юрия Киселёва, Льва Пономарёва и многих других диссидентов.

***

Плодотворной были встречи с Сергеем Григорянцем, который в те дни готовил презентацию своего журнала «Гласность». В доме Сергея Ивановича бывали десятки иностранных журналистов, и все они с интересом получали от нас информацию о положении крымских татар. Благодаря Решату агъа, значительная часть первого номера «Гласности» сложилась из информации о крымских татарах. Второй номер был посвящён нам почти полностью.

Журнал издавался самиздатовским способом, небольшим тиражом. Целенаправленно, его экземпляры раздавались в редакции известных мировых средств информации, откуда тиражировались в бесчисленном множестве. Это привлекло внимание мировой общественности к проблеме крымскотатарского народа.

Стоит отметить, что, несмотря на болезни, Решат агъа ни разу не прибегнул к услугам такси. Вопреки появившимся впоследствии клеветническим публикациям в советских СМИ, все, известные мне делегаты, очень экономно расходовали собранные соотечественниками деньги.

20 июля к делегации присоединилась спутница жизни Решата агъа Джемилева, Зера тата. Долгие годы она ждала возвращения мужа из мест заключения, воспитывала детей. Теперь, узнав, что в Москве происходят серьёзные события, из-за которых её муж опять может угодить за решётку, Зера тата решила находиться рядом с ним.

3 июля приехала супруга Мустафы агъа Джемилева, Сафинар. С ней мы посетили Александра Лаута, Ларису Богораз, Валерия Сендерова и других правозащитников. Они помогали не только добрым словом и ценным советом, но и предоставляли делегатам своё жильё, печатные машинки и многое другое.

***

Александру Подрабинеку въезд в Москву был запрещен, и он жил в Киржаче. Мы с Сафинар посетили его престарелых родителей. Сафинар предупредила меня о том, что отец Александра обладает оригинальным мышлением. Мне посчастливилось пообщаться со старым мудрым дядей Пинхосом.

Накануне мы посещали приёмную Верховного Совета СССР и застали там группу еврейских «отказников». Они вошли в приёмную большой группой, более 30 человек, непринуждённо, громко обсуждали свои вопросы, спорили с сотрудниками приёмной и игнорировали требования дежурных милиционеров. Я воспринял это как проявление смелости и поделился своими впечатлениями с дядей Пинхосом.

К моему удивлению, он отрицательно отозвался о своих соплеменниках.

- Тоже мне, «отказники», - сказал он пренебрежительно. - Чтобы два раза в год писать заявление о выезде в Израиль для получения отказа, много смелости не надо. Вот если рвёшься на обетованную землю через границу, а тебя не пускают, бьют и стреляют... Для этого нужна смелость.

***

…Позже, в начале августа 1987 года, после насильственного выдворения нас из Москвы, инициативная группа Краснодарского края обсуждала план дальнейших действий. Рассматривали возможности повторного направления делегатов в Москву и их деятельности там. Я вспомнил слова дяди Пинхоса и предложил перенести эпицентр национального движения в Крым. Инициативники единодушно решили призывать соотечественников возвращаться на Родину для изобличения, преодоления и разрушения препятствий на нашем пути в Крым…

4 июля я и Чегер Асан посетили Андрея Дмитриевича Сахарова. Дверь открыла Елена Георгиевна Боннэр. Мы представились. Она сообщила, что из Америки приехала дочь с зятем и попросила отнять у Андрея Дмитриевича как можно меньше времени.

Я видел, что их дом полон гостей. Андрей Дмитриевич проводил нас на кухню, чтобы хоть как-то уединиться. Он сразу спросил о судьбе голодавшего Бекира Умерова. Я представился, поблагодарил Андрея Дмитриевича за поддержку и сказал, что его просьба сыграла большое значение при моём решении о прекращении голодовки. Асан от природы имел худощавое телосложение, и Андрей Дмитриевич пошутил, что непонятно, кто из нас держал голодовку.

Он поинтересовался положением дел в крымскотатарском вопросе. Мы вкратце изложили события последних дней и сказали, что намерены провести демонстрацию на Красной площади, чтобы привлечь к своей проблеме внимание мировой общественности.

Андрей Дмитриевич сказал, что в Кремле идёт "перетягивание каната" между сторонниками и противниками изменений в стране. Он предположил, что у сторонников перестройки пока недостаточно сил и посоветовал повременить с демонстрацией. Я сказал, что если бы в "застойный период" не было таких людей, как Сахаров, то весь мир мог подумать, что в Советском Союзе всё хорошо.

Они своими выступлениями приблизили необходимые изменения. Так и мы намерены способствовать решению национального вопроса крымских татар. Для того, чтобы от планируемой демонстрации было больше пользы, необходимо проинформировать о ней мировую общественность.

***

О положительных человеческих чертах характера Андрея Дмитриевича Сахарова знают и говорят многие. Я могу добавить, что никогда больше не встречал такого необыкновенного человека. Меня поразило отсутствие в нём свойственных многим известным личностям амбиций.

Ничуть не обидевшись на то, что двое неизвестных молодых людей проигнорировали его мнение, Андрей Дмитриевич поделился с нами своим опытом и знаниями. Он сказал, что если о намеченной демонстрации власти узнают ранее, чем за полчаса до начала, то провести её не удастся.

Приблизительно столько времени, по мнению Сахарова, уйдёт на продвижении информации от первых её обладателей до высокопоставленных инстанций, принятию там решения и предотвращению демонстрации.

Андрей Дмитриевич встал на стул перед кухонным шкафом и, с трудом дотягиваясь, достал сверху огромный фотоальбом. Страницы альбома были растопырены от большого количества имеющихся между ними бумаг. Андрей Дмитриевич выложил из альбома на кухонный стол кучу визитных карточек.

Неторопливо перебрав их, он отделил около 80 визиток. «Это иностранные журналисты, которые сейчас работают в Москве», - сказал он. Затем научил нас, как из комбинации цифр телефонного номера определить журналистов, проживающих в гостинице «Россия». Оттуда к месту намеченной демонстрации можно попасть за 10-15 минут.

***

За выходные дни инициативники окончательно доработали детали намеченной демонстрации и приготовились к её проведению. Неопределённым осталось лишь время проведения демонстрации.

Отсчётом "невозврата" приняли 20 минут. Мы могли оперативно принять решение о проведении или отмене демонстрации. Наибольшее скопление посетителей красной площади наблюдалось ровно в 11, 12, 13 и 14 часов, напротив мавзолея, в момент смены караула.

6 июля, в понедельник, делегаты, как обычно, собрались в приемной ЦК КПСС около 9 часов утра. В связи с тем, что предшествовали выходные дни, отчётов о проведённой работе от старших групп не было. Обменявшись информацией об прибывших и убывших делегатах, подкорректировали группы, дали им поручения по инстанциям, снабдили распечатанными документами.

Время тянулось медленно. Всё ещё не было десяти  часов. Я попросил старших групп не расходиться. Соврал, что ожидаются важные документы из Ташкента, и необходимо добавить их в пакет, распространяемый по инстанциям. Старшие групп стояли на улице, недалеко от приёмной. В 10 часов 30 минут я сообщил им, что есть предложение через полчаса, в 11 часов, провести демонстрацию.

Неожиданной оказалась реакция прибывшего накануне из Херсонской области Энвера агъа Аметова. Согласно имевшейся у меня информации, Энвер агъа являлся активистом национального движения, причём участвовал в одной из первых демонстраций на красной площади в шестидесятые годы. Узнав о нашем плане, он крайне эмоционально и агрессивно стал выступать против проведения демонстрации.

Я постарался объяснить ему, что участие в демонстрации добровольное. Попросил сдержать эмоции хотя бы 10 минут, чтобы не навредить нам. Энвер агъа отошел к делегатам Херсонской области и стал отговаривать их от участия в демонстрации.

Остальные инициативники, как мне показалось, обрадовались. Я попросил их сообщить делегатам о принятом решении в 10 часов 40 минут. Затем необходимо группами разойтись вокруг Красной площади и прийти к мавзолею в момент смены караула.

***

Во время одного из обсуждений плана действий Мурат агъа, военный, прибывший из Туапсе, сказал, что, несмотря на то, что проведение демонстраций является законным правом граждан, есть некие правила, согласно которым организаторы обязаны поставить в известность представителей власти о своём намерении.

Тут же было составлено короткое заявление, в котором инициативная группа ставила в известность руководство города Москвы о проведении демонстрации на красной площади. Дату и время предстояло вписать после принятия окончательного решения.

В 10 часов 40 минут делегаты из Абинска, во главе с Рустемом Сулеймановым, принесли заявление в приёмную Московского городского комитета КПСС. Там отказались принять заявление, сказав, что его необходимо сдать в Мосгорисполком, подсказали его место нахождения. Ребята спустились в метро, но вскоре поняли, что не успеют сдать заявление до начала демонстрации и отправились на Красную площадь.

Группа ребят из станицы Тамань, около пятнадцати человек, во главе с Сервером Керимовым, получили двухкопеечные монеты и записки с телефонами журналистов, диссидентов и общественных деятелей. В 10 часов 40 минут им предстояло позвонить абонентам и сообщить о намеченной демонстрации. Частично их дублировала группа ребят из Новороссийска.

Девчата заранее подготовили плакаты. На случай отсутствия журналистов, было определено две группы наших наблюдателей, которым предстояло уцелеть и рассказать о демонстрации мировой общественности. В одну группу входил Рустем Сулейманов, во вторую - Ферид агъа Зиядинов, проживавший в Москве.

Из приёмной я пошел в направлении Красной площади с Али Алиевым и Ваитом агъа Муртазаевым. Ваит агъа, несмотря на преклонный возраст, работал учителем в школе посёлка Сувук Дере Крымского района Краснодарского края. От него веяло мудростью, он был интеллигентом до мозга костей. Он всегда разговаривал тихо, почти шёпотом, но его слова проникали в душу. Он корил меня за то, что я не выехал в Москву раньше, до прекращения голодовки.

Я пытался отшутиться, мол, так получилось. Он остановился, взял меня за руку спросил: "Къанда биз кетемиз? Бу редакциялардан файда ёкъ. Демонстрация япмакъ керек. Къурбансыз биз гъалебе къазаналмамыз...". Мы находились на окраине Красной площади. Послышался бой курантов, на циферблате было 10:45. Я сказал, что через 15 минут начнётся наша демонстрация. Ваит агъа понял, что я не шучу, и радости его не было предела.

***

Мы приблизились к мавзолею за минуту до назначенного времени. Несмотря на огромное скопление людей, стояла тишина, чётко слышались звуки, сопровождающие смену караула. Сплошная толпа зрителей растянулась на сотни метров в стороны от мавзолея. Напротив мавзолея ширина толпы составляла около двадцати метров. Всё внимание людей было приковано к почётному караулу.

Отступив от толпы ещё с десяток метров, стояли Сабрие Сеутова, Сафинар Джемилева, Зоре Аметова и еще несколько девушек. "Сон, не япаджамыз?" - спросили они. "Язувлар янынъыздам?" - уточнил я, и в это время раздался бой кремлёвских курантов. "Эльбетте", - ответили девчата, и я сказал: "Башладыкъ". Они развернули транспаранты.

Мгновенно вокруг них собралось около двадцати наших ребят. Мы организовали круговую цепь, взявши друг друга под локти, и начали скандировать "Родину! Родину! Родину!" Наши ряды быстро пополнялись, со всех сторон сбегались крымские татары и присоединялись к демонстрации.

Вместе с делегатами подбегали и следившие за ними силовики. Они мешали нам браться под локти для формирования цепи, перемешивались с демонстрантами. К сотрудникам из «наружного наблюдения» прибавилось большое количество силовиков, подготовленных к поддержанию порядка на Красной площади.

С первых секунд демонстрации сказалась допущенная мною ошибка. Нам следовало сначала сформировать хотя бы одно кольцо живой цепи и лишь затем скандировать и разворачивать транспаранты. То, что мы всё это начали делать одновременно, позволяло значительно превосходящим нас по численности противникам мешать проведению демонстрации.

Они набросились на девушек, срывая транспаранты. Наши ребята всячески этому препятствовали. Все были заняты физической толкотнёй, и даже дружного скандирования не получалось. Таманские ребята примкнули к демонстрантам одновременно, всей группой. Они отличались организованностью и отчаянием.

Вступаясь за девушек, они жёстко выталкивали силовиков за пределы круга демонстрантов, а двоих, наиболее агрессивных из них, повалили на землю и не позволяли подняться. Ситуация стремительно скатывалась к банальной драке. Мы понимали, что в случае дальнейших репрессий, демонстрантов попытаются представить как группу хулиганов.

Вдруг раздался громогласный призыв Эскендера агъа Фазылова: "Джемаат!!! Отурынъыз ерге". Вариант сидячей демонстрации упоминался в полушутливой форме при одном из обсуждений плана действий. Девушки из Узбекистана сказали: "Раз есть поговорка "лежачих не бьют", то может быть, и сидячих не бьют?"

***

"Давайте сядем на площади и будем сидеть, пока нас не унесут милиционеры". Они тут же сами рассмеялись над своим предложением. Все понимали, что при поступлении определённой команды бьют и стоячих, и сидячих, и лежачих…

Но, видимо, никакой команды силовикам не поступало, и сидячая демонстрация быстро изменила ситуацию. Сидящие на корточках демонстранты заняли круг, диаметром около двадцати метров. Спровоцировать на драку сидящего человека сложнее. Даже словесные перепалки прекратились.

Посторонних в занятом нами кругу не осталось. В центре сидели девушки. По иронии судьбы, им досталось намного больше, чем остальным демонстрантам, хотя мы планировали оберегать их. Потрёпанные, со слезами на глазах, они размахивали обрывками транспарантов.

Демонстранты непрестанно скандировали: "Родину! Родину! Родину!" Мне казалось, что совсем рядом, у одного из окон за кремлёвской стеной, Горбачёв прислушивается к необычному шуму на красной площади и пытается понять, что там происходит. Опасаясь, что нас вот-вот заберут, мы выкрикивали заветное слово изо всех сил, не рассчитывая на длительное скандирование.

Некоторые из "зевак", столпившихся вокруг нас, закрывали руками уши, оберегая их барабанные перепонки от неимоверно сильного звука. Я бы не удивился, если от наших голосов посыпались стёла на примыкающих к площади зданиях. Так продолжалось около десяти минут. Голосовые связки стали болеть от перенапряжения.

Сказывалась очередная ошибка организаторов демонстрации. Мы настолько считали само собой разумеющимся быстрое силовое подавление демонстрации, что даже не рассматривали дальнейший план действий. Я сидел в первом ряду круга демонстрантов, напротив мавзолея.

***

Фуат агъа Аблямитов и Эскендер агъа Фазылов стояли лицом к демонстрантам со стороны вечного огня и тоже скандировали, жестикулируя руками. Я решил подойти к ним, чтобы обсудить дальнейший план действий и встал. Вдруг моё тело обмякло, в глазах потемнело, и я стал терять сознание. С трудом удержав равновесие, я сел на землю. Через несколько секунд обморок прошёл, я медленно встал и, перешагивая между демонстрантами, пошёл к Фуату агъа. В это время раздался бой кремлёвских курантов. С начала демонстрации прошло пятнадцать минут.

Одновременно со мной к Фуату агъа подошла группа представительных людей. Часть из них была в милицейской одежде. Эскендер агъа приподнял в сторону демонстрантов правую руку с растопыренными пальцами, ладонью вниз.

Оглушительное скандирование тут же сменилось полной тишиной. "Если сейчас же не прекратите это безобразие, то будете привлечены к ответственности по всей строгости закона", - прокричал один из подошедших представителей власти.

"Так вы пришли нам угрожать", - разочарованно ответил Эскендер агъа, опустил руку, и скандирования возобновились с новой силой. Представители власти пытались продолжить разговор, что то говорили, но услышать их не могли даже стоявшие рядом Фуат агъа и Эскендер агъа. На всю площадь гремело: "Родину! Родину! Родину!".

Вскоре подошла ещё одна группа представителей власти. Их было более десяти человек. Мне бросилась в глаза их изысканная одежда. Несмотря на жаркую погоду, все они были в отглаженных костюмах, с застёгнутыми пуговицами, в галстуках.

Возраст многих из них был более пятидесяти лет, и в них не чувствовалось военной выправки. Эскендер агъа приподнял руку, и вновь наступила полная тишина. Переговоры пошли в очень дипломатичной форме. Нам выражали полное понимание, сочувствие и даже солидарность. Убеждали, что необходимости в демонстрации нет, так как после приёма нашей делегации Демичевым 26 июня проблемой крымских татар уже занимаются на высоком уровне. В 11:30 вновь забили куранты.

Шла оживлённая дискуссия демонстрантов с представителями власти и плотно окружавшими нас людьми. Стоял сплошной гул, изредка прерываемый нашим скандированием "Родину!". Я попросил близстоящих инициативников активно вступить в беседу с представителями власти, так, чтобы Фуат агьа и Эскендер агъа освободились. Мы прошли на несколько шагов вглубь круга демонстрантов и обсудили создавшуюся ситуацию. Транспарантов и другой наглядной агитации у нас не осталось.

Все мы едва могли разговаривать охрипшими от скандирования голосами. Но главным аргументом, для принятия решения о завершении демонстрации посчитали достижение поставленной цели. Демонстрация состоялась, и теперь необходимо максимально распространить информацию о ней.

Эскендер агъа вернулся к представителям власти, характерно приподнял руку и, в наступившей тишине, громко спросил: "Можем ли мы покинуть площадь, не подвергаясь репрессиям?". Представители власти обрадовались и, наперебой, стали убеждать, что гарантируют нашу безопасность. Мы неторопливо выстроились в колонну по три-четыре человека и медленно направились в сторону собора Василия Блаженного. Как раз, перед началом движения нашей колонны, забили куранты. Демонстрация завершилась на сорок пятой минуте.

Колонна пошла к приёмной ЦК КПСС. Там царил переполох. Я с Али Алиевым отправился на квартиру, что бы по телефону распространить информацию о прошедшей демонстрации. Группа  сопровождавших нас силовиков была очень многочисленной. Их поведение не было похоже на ставшую обычной слежку.

***

В метро мы перепутали вагон и прямо перед его отправлением выпрыгнули на перрон. Поезд не смог тронуться. Из всех дверей прилегающих вагонов ринулись на выход молодые ребята спортивного телосложения. Они растерянно стояли на пустом перроне и ждали указаний от командиров. Их было более тридцати человек.

Зайдя в квартиру, я попросил Али забаррикадировать дверь и стал обзванивать имеющиеся контактные телефоны.. Сообщил в Узбекистан, Краснодарский край, Херсонскую и Запорожскую области, и в Крым. Затем стал обзванивать московских диссидентов и журналистов, но почти все мои московские абоненты уже знали о случившемся.

Через несколько часов, вернувшись в приёмную, я узнал, что нескольких наших представителей приняли в приёмной высокопоставленные чиновники. В приёмной я встретил Энвера Рамазанова. Его родители вернулись в Крым в конце шестидесятых годов и обосновались в Хурманском (Красногвардейском) районе.

Окончив там школу, Энвер поступил учиться в Москве, а затем остался здесь работать.  В свои неполные тридцать лет он уже заведовал овощным магазином, расположенным возле ГУМа, рядом с красной площадью. Услышав скандирования "Родину!", он не сразу понял, что происходит, и успел прибыть лишь к завершению демонстрации. Он упрекнул меня в том, что ему не сообщили о демонстрации.

Я пояснил, что время демонстрации не было заранее определено. Энвера успокоило то, что делегация не завершает работу, а лишь начинает активные действия. Он принимал активное участие во всех наших акциях. Впоследствии из-за этого Энвер лишился столь престижной работы. Его жильё стало своеобразной московской штаб-квартирой национального движения.

В тот же вечер старшие групп собрались на квартире Энвера и проанализировали происшедшие события. Ключевой реакцией на демонстрацию посчитали обещания Демичева, высказанные на повторном приёме. Он заверял делегатов в том, что ответ будет дан в течение ближайших двух-трёх недель, максимум месяца.

Приняли решение работу делегации продолжить, но активных действий пока не предпринимать. После 45-минутной демонстрации на Красной площади обстановка вокруг национального вопроса крымских татар кардинально изменилась. Он занял первые страницы ведущих мировых средств информации.

К нам было приковано внимание многих известных общественных деятелей и правозащитников. В поддержку наших требований открыто выступили Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Анатолий Приставкин, Андриан Розанов, Владимир Дудинцев и многие другие.

Даже в официальных инстанциях теперь наших делегатов встречали по-другому. Живо интересовались сутью проблемы, охотно брали пакет документов, обещая изучить и ответить. Крымские татары, находящиеся в местах проживания, не испугались рискованных действий московских делегатов, а, напротив, стали массово присоединяться к нам.

Поведение сотрудников приёмной ЦК КПСС тоже изменилось. Отпала необходимость врать о состоянии нашего вопроса. Было ясно, что он рассматривается, но решения пока нет. Руководство Советского Союза попало в сложную ситуацию. В нём было много противников решения нашего вопроса, но даже они не решались, на глазах всего мира, подавить нас старыми методами.

Пессимистические прогнозы Андрея Дмитриевича Сахарова сбылись в наихудшем варианте. Несколько дней в Кремле «перетягивали канат», а затем отдали весь наш народ на растерзание наиболее одиозному политику времён перестройки. 9 июля создали комиссию по вопросу крымских татар под председательством Андрея Громыко.

(Продолжение следует)

QHA