СИМФЕРОПОЛЬ/АКЪМЕСДЖИТ (QHA) -

Информационное агентство QHA  продолжает публикацию воспоминаний ветерана Бекира Умерова о событиях национального движения в Средней Азии, основой которого было стремление народа вернуться на историческую родину, в Крым (с первой, второй и третьей частью воспоминаний можно ознакомиться здесь).
                                                 ***
Инициативные группы Краснодарского края собирали подписи под обращением, принятом на всесоюзном совещании 11-12 апреля 1987 года. Параллельно собирали деньги и готовили делегатов для отправки в Москву. Вот как выглядит случайно сохранившийся протокол одного из собраний инициативной группы города Крымска:


17 мая, в воскресенье, основная часть инициативной группы Крымска собралась во дворе Абдураман агъа Меметова. У него было пятеро малолетних детей. Абдураман агъа жил в маленьком старом домике и строил новый дом в том же дворе. В последние полгода всё свободное время проводил в национальном движении и не мог довершить строительство. С раннего утра до позднего вечера мы, около 15 человек, помогали Абдураману завершить часть строительных работ. Перенесли вещи в новый дом. Вечером отметили переезд общим ужином и обсудили детали проведения наступающего следующим утром дня нашего национального траура. Повсеместно планировали собираться на мусульманских кладбищах, наводить порядок, обмениваться информацией и мнениями.
Я вернулся домой и лёг спать довольно поздно. Но, несмотря на усталость, почему то, не мог заснуть. Неожиданно даже для себя, я принял решение объявить голодовку. Встал, оделся, сел на велосипед и поехал в центр города, на главпочтамт. Приехал туда около 12 часов ночи, посетителей не было. Я взял бланки, заполнил два экземпляра текста, смысл которого выглядел примерно так: «В знак протеста против национальной дискриминации крымских татар объявляю голодовку с 18 мая 1987 года. Голодовку прекращу в случае приёма М. С. Горбачёвым представителей крымскотатарского народа».

Сдав телеграмму и получив заверенную её копию, отправился домой. Я не знал, что молодая девушка, принявшая телеграмму, крымская татарка. Нарушив негласную инструкцию, не согласовывая с руководством, она сразу отправила телеграмму по указанному мною адресу: Москва, Кремль.

…В последствии она разоблачила Родомского, который отправлял телеграммы от имени крымских татар, работавших в ДРСУ. Её уволили с работы за “разглашение тайны переписки”…

Вернувшись домой, я, как ни в чём не бывало, лёг спать. Утром супруга ушла на работу, а я продолжал лежать. В нашем дворе стояло два маленьких домика. В одном жили родители и младшие братья, Феми и Решат. Второй домик являлся отремонтированной кладовкой, в нём жил я с супругой. Как обычно, семья расположилась на стоящем посреди двора топчане и собралась завтракать. Позвали и меня, но я отказался. Мать сразу почувствовала недоброе. Впервые со времени моей женитьбы, она вошла в нашу спальню, пытаясь выяснить причину моего отказа от завтрака. Я ссылался на усталость и недомогание, но материнское сердце чувствовало неправду.

В двенадцатом часу дня вошёл Феми и напомнил, что надо ехать на кладбище. Я, молча, дал ему копию телеграммы, отправленной Горбачёву. Феми вышел и, незаметно от родителей, сказал о случившемся Ильми и Решату. Трое моих братьев сели на отцовскую «Волгу» и уехали на кладбище. Увидев, что братья уехали без меня, мать окончательно поняла, что случилось нечто серьёзное. Она вновь вошла ко мне, заплакала и просила сказать о причине того, что я не встаю с постели. Я опять сказал о недомогании, как то отшутился.

Приехав на кладбище, Ильми, Феми и Решат рассказали присутствующим о том, что я объявил голодовку. Инициативники города Крымска разделились на группы и отправили гонцов во все населённые пункты Краснодарского Края. Благодаря проявленной оперативности, они застали соотечественников на траурных мероприятиях и, буквально через несколько часов, о моей голодовке узнало большинство соотечественников. Созданная усилиями Амет агъа Асанова паутина инициативных групп заработала с новой силой.

На следующий день к нашему дому подъехал автомобиль скорой помощи. Вышедшая из него врач, женщина лет пятидесяти, долго меня осматривала и опрашивала. Взвесила на напольных весах. Затем спросила, является ли моё голодание лечебным? Я не знал, что существует словосочетание "лечебное голодание", недоумённо посмотрел на неё и показал копию отправленной Горбачёву телеграммы. Через три дня она приехала опять, прощупала мой живот, взвесила меня и уехала. Это была единственная реакция властей на мою голодовку. Они полностью проигнорировали это событие и даже врачей больше не присылали. Но резонанс от моей голодовки сильно сказался на патриотическом настроении крымских татар.

С первого дня моей голодовки инициативники организовали круглосуточное дежурство в нашем дворе. К нам приходило много людей. Они выражали мне свою поддержку.

Я всё время лежал в постели, пил газированный "боржоми", разбавляя в нём соль. Чувствовал себя очень плохо и обоснованно опасался, что подведу поверивших мне людей. Слабость и тошнота усугублялись с каждым днём, а в пояснице стояла нестерпимая боль, как будто бы по почкам пилят ножовкой. Спать не мог. Стоило вздремнуть, как начинал сниться один и тот же кошмар, как ем кусок узбекской лепёшки. Я просыпался в холодном поту и с облегчением понимал, что это был сон.

На четвёртый и пятый день голодовки кошмары приобрели "многоуровневый" характер: проснувшись от очередного кошмара, я с ужасом обнаруживаю, что, якобы, в руке у меня действительно имеется кусок лепёшки, а рот полон её пережёванной частью. Затем, я окончательно просыпаюсь и обнаруживаю, что никакой еды нет. Иногда подобные сновиденья достигали трёх и даже четырёх "уровней". И в голове, и в душе, и в теле у меня царило смятение. Я считал не недели и дни, а часы, минуты и даже секунды своего голодания и не мог представить, как можно голодать длительное время.

На шестой день ко мне приехал Осман Арифов из Новороссийска. Он сказал, что в их инициативную группу обратился парень по имени Абдулла и сказал, что у него есть знакомые, практикующие лечебное голодание. Узнав, что я пью соленую воду, они сказали, что это противопоказано и передали мне для изучения книгу "Резервы нашего организма". Книга содержала более ста страниц. В ней подробно описывалось, как надо правильно питаться, пить, дышать, делать физические упражнения и многое другое. Три страницы книги были посвящены лечебному голоданию. Начинался раздел словами: "В стране развитого социализма, перенесшей Ленинградскую блокаду и массовые голодоморы, применение лечебного голодания является кощунственным." " Тем не менее" - продолжали авторы "хотим ознакомить читателей с некоторыми исследованиями зарубежных учённых в данной области…" Из книги я понял, что природа наделила человеческий организм возможностью переходить на "внутреннее питание". Для этого необходимо потреблять лишь чистую воду и выводить из организма токсины. Добавление в воду витаминов, глюкозы и других компонентов, лишь затрудняет процесс голодания, а добавление соли равносильно яду.

Близ Крымска был родник «Святая рука», известный чудодейственной водой. Инициативники привезли из него воду, я стал пить её и состояние моего здоровья постепенно исправилось. Я стал ходить, выходил во двор, общался с людьми, шутил.

                                                        ***

Резонанс вокруг моей голодовки среди соотечественников продолжал возрастать. Над моей кроватью повесили транспарант с высказыванием Ленина. Маленький бюстик Ленина поставили на тумбочку. Завели «журнал посетителей», где люди записывали свои впечатления.

По предложению инициативников, люди присылали на моё имя телеграммы поддержки. Большинство телеграмм содержали трогательные тексты. Было видно, что люди их пишут не «для галочки», а выражают состояние души. К сожалению, телеграммы не сохранились. Никто не занимался их подсчётом, но, я думаю, что их было не менее тысячи. Среди них было три телеграммы, осуждающие мою голодовку. Две – из Бувайдинского района Ферганской области, о существовании которого я узнал из телеграмм. Фамилии авторов сильно напоминали узбекские.

Одна телеграмма пришла из Крымска и была подписана тремя крымскотатарскими фамилиями. Они напомнили мне фамилии сотрудников ДРСУ, в котором до недавнего времени я работал. Ильвер Аметов привёз проживавшего недалеко Мемета Буджурова. Тот удивился, увидев под телеграммой свою фамилию, столь редко встречающуюся в Крымске. Взяв паспорт, Мемет с Ильвером поехали на почту и попросили копию злополучной телеграммы. По случайному совпадению, они обратились к той же молодой татарке, которая в ночь на 18 мая отправляла мою телеграмму Горбачёву. Выяснилось, что одновременно с адресованной мне телеграммой, от имени той же группы лиц, с осуждением моей голодовки, отправлена телеграмма на имя Горбачёва. Неизбежная в таком случае фамилия отправителя указывалась «Родомский». Телеграфистка выдала заверенные копии телеграмм одному из указанных там отправителей. На следующий день ребята, указанные Родомским соавторами, подали жалобу прокурору. В результате уволили телеграфистку, крымскую татарку.

Шукри агъа Халилов и Риза агъа Абдуллаев приносили написанные под впечатлениями от голодовки стихи.
 

Бекиру Умерову                              Риза Абдуллаев
   посвящаю                                       июнь 1987 год

М О Л Ч А Н И Е
Он, не страшась голодной смерти,
И жизнью жертвуя своей,
Встал на защиту прав и чести
Народа, Родины своей.

Такие шли на танк с гранатой,
В бою таранили врага.
Они живут легендой яркой
В народной памяти века

Над койкой лозунг кумачёвый
О братстве, равенстве людей.
Лежит под ним татарин крымский
Отчизны требуя своей.

Его судьба – судьба народа,
Он – боль и крик его души.
Его протест – клеймо позора
На тех кто видит – и молчит.

В лесах Поволжья и Урала,
В Узбекистане, в кишлаках.
Десятки тысяч умирали…
Глядели молча и тогда.

Не уж–то мало было жертвы
У пьедестала «божества»
Когда гонимые татары
Могли исчезнуть навсегда

И вновь под тению зловещей
Лежит распятый человек.
И это здесь, в стране Советов.
И это в наш – двадцатый век.

Инициативники изготовили несколько стендов. На одном разместили фотографии героев – крымских татар, воевавших на фронтах ВОВ, на другом – Аметхана Султана.

 

Ещё устроили «пионерский пост». Двое сыновей Ильвера Аметова, Аппаз и Амет, в парадной форме одежды дежурили перед моей комнатой и разъясняли посетителям информацию о положении дел.

 

Всё это способствовало повышению патриотизма среди крымских татар.

 

Семнадцать врачей крымских татар с разных уголков Краснодарского края систематически проводили консилиумы о состоянии моего здоровья. Много полезных советов поступало от Абдуллы из Новороссийска. Вёлся специальный журнал, в котором записывались показатели о моём артериальном давлении, пульсе и весе. Иногда Ильми проводил анализы в лаборатории Крымской ЦРБ, с сотрудниками которой был в приятельских отношениях. Лаборанты с тревогой говорили Ильми о некоторых показателях, которые в нормальной практике не встречаются.

Однажды заведующая лабораторией пригласила Ильми на дружескую беседу. Она сказала, что давно наблюдает за необычными анализами, которые нелегально проводятся в её лаборатории. Оказывается, будучи студенткой медицинского университета в Москве, она писала реферат о лечебном голодании. Из за отсутствия литературы, обратилась к подружке с факультета английского языка, и они вместе изучали иностранные источники в ленинской библиотеке. Переведённые на русский язык конспекты она хранит до сих пор. Ильми рассказал ей о моей голодовке. Просмотрев показатели о моём состоянии, она сказала, что мой организм приблизился к предельно допустимому истощению и, вскоре начнутся необратимые изменения.

То же самое говорили Абдулла, консилиум врачей и даже Фуат агъа Аблямитов из Ташкента настаивал на необходимости прекращения моей голодовки.

Краевая инициативная группа направила в Москву Рефата Адильсеитова для информирования общественности о положении дел. Вернувшись, Рефат рассказал мне о встрече с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, передал собственноручно написанную им записку. В ней Андрей Дмитриевич просил меня прекратить голодовку, сообщал, что отправил телеграмму Горбачёву с просьбой решить проблему крымских татар. Сопровождал Рефата проживавший в Москве Вильдан агъа Шемьи Заде. Принять телеграмму без отправителя почта отказалась, и Вильдан агъа был вынужден вписать свою фамилию.

Сохранился текст, написанный лично Андреем Дмитриевичем.

Практически все мои посетители стали говорить о необходимости прекращения голодовки. Целенаправленно для этого приходили целые группы, десятками человек, ветераны национального движения, религиозные деятели.

Находящаяся на шестом месяце беременности супруга, мать и тёща, беспрестанно плакали. Отец, братья и друзья видели отсутствие реакции властей и предчувствовали худший вариант окончания голодовки.

Разразился шквал дезинформации о моей смерти. Ежедневно приходили соотечественники, услышавшие недобрую весть. Источники дезинформации были разнообразными, их география тоже была широкой. Родные братья моей матери, Шевкет дайим и Зекки дайим Кадыровы приехали «на мои похороны» из Маргилана. Шевкет дайим многое повидал и перенёс в своей жизни. Он обладал очень сильным характером, но, войдя в мою комнату, вдруг разрыдался. Позже Шевкет дайим рассказал, что в тот момент почувствовал характерный для моргов запах и, поэтому, не сдержался. Он не знал, что при длительном голодании выделение ацетона и других токсинов из организма является нормой.

Я понимал, в какое трудное положение поставил родственников и друзей. Мой расчёт сводился к поездке в Москву, где развитие событий могло пойти быстрее, чем истощение моего организма.

                                                                 ***

 Я был наслышан о многомесячных голодовках Мустафа агъа Джемилева. В советских новостях ежедневно показывали некоего доктора Хайдера, который более полугода продолжал голодать перед Белым Домом в Вашингтоне. Это вселяло в меня уверенность в том, что до 1 июля проблем со здоровьем не будет. Я планировал выехать с делегацией в Москву и, в зависимости от обстановки, принять решение о формах продолжения голодовки там. Что бы избежать давления о прекращении голодовки от своих сторонников, я подумывал о преждевременном выезде в Москву с частью делегатов, но настолько хорошо себя чувствовал, что не торопил события.

13 июня началось Второе Всесоюзное совещание. Накануне, ко мне, в очередной раз, приходила группа ветеранов национального движения, с просьбой о прекращении голодовки. Рефат агъа Куртиев, приехавший из Новороссийска, сказал: «…Решение о прекращении твоей голодовки будет принято на Всесоюзном совещании инициативных групп национального движения крымских татар. Надо с уважением относиться к решениям уважаемых людей…».

Совещание проходило в Ташкенте, в доме Мустафа къартбаба Халилова. Я познакомился с этим замечательным человеком в Москве, в марте 1987 года, у меня сохранился номер его телефона. Во второй половине дня, я, на отцовской «Волге», поехал на главпочтамт, заказал телефонный разговор с Ташкентом. Трубку поднял Мустафа къартбаба. Я долго уговаривал его убедить участников совещания в том, что бы не поднимали вопрос о моей голодовке. Аргументировал тем, что я очень хорошо себя чувствую и говорить о прекращении голодовки рано. Он, напротив, убеждал меня в необходимости прекратить голодовку. Разговор не получился.

На вечер 15 июня 1987 года, в Абинске, в доме Риза агъа и Диляра тата Сеитвелиевых, было назначено собрание инициативников Краснодарского края. Заканчивался двадцать девятый день моей голодовки. Я чувствовал себя хорошо и тоже поехал на собрание. Было известно, что около полуночи вернётся Риза агъа Сейтвелиев, делегированный на Второе Всесоюзное совещание, и привезёт документы о принятых там решениях.

Инициативники предварительно обсудили текущие вопросы, обменялись информацией о положении дел на местах. Затем решили подвести итоги подготовки делегации в Москву, уточнить количество людей, готовых выехать туда. Исходили из опыта весенних мероприятий. Активность соотечественников с тех пор сильно возросла, сбор подписей завершился, а люди продолжали приносить деньги для делегатов. На свадьбах проводили "джемаат оюны", когда деньги, поступающие танцующей паре, передавались для использования в национальном движении. Но найти людей, имеющих возможность выехать на длительное время, было сложно. Большинство крымских татар содержали семью, выращивая овощи и фрукты, а летом был "сезон", когда «день год кормит». Люди получали результаты полугодовых вложений средств и труда. К этому прибавились и противодействия властей. Крымским татарам грозили неприятностями, отказывали в предоставлении очередных трудовых отпусков, призывали в военкоматы.

Инициативники из Тамани сказали, что подготовили 6 делегатов. Такую же цифру назвали представители Новороссийска, Нижней Баканки и Абинска. Мы с Ильвером Аметовым тоже собирались сказать о шести делегатах. Инициативник из станицы Варениковской, Февзи Джириков, сказал, что проживающие у них 80 крымскотатарских семей делегируют 8 человек. Односельчане разделились на группы по десять семей. Каждая группа намерена содержать одного делегата, оказывать помощь его семье и заменять при необходимости. Инициативники из Тамани и других населённых пунктов, где проживало значительно больше крымских татар, чем в Варениковской, изменили предполагаемое количество делегатов до восьми, девяти и даже десяти…

                                                            ***

...В тот вечер мы не могли предположить, что из Варениковской в Москву выедет 72 человека, а количество делегатов из каждого крупного населённого пункта будет исчисляться сотнями. Джирикова Февзи призовут в военкомат для отправки на Чернобыльскую АС. Несмотря на реальные угрозы репрессий за уклонение от воинской обязанности, Февзи категорически откажется ехать. На работе ему незаконно отказали в предоставлении отпуска, и Февзи пошёл на беспрецедентный шаг. Разложив на столе два деревянных брусочка, он поставил на них безымянный палец левой руки и нанёс по нему правой рукой удар молотком. Февзи показалось, что палец поломан недостаточно, и он нанёс повторный, более сильный удар. Рентгеновский снимок поломанной кости пальца показал, что, по меньшей мере, месяц Февзи работать не сможет. Несмотря на это, ему предписали посещать врачебную комиссию каждые три дня. Февзи уехал в Москву и находился там вплоть до насильственного выдворения…
Обсудили мою голодовку. Я сказал, что чувствую себя хорошо, говорить о прекращении голодовки рано, но, на всякий случай, можно мне с группой делегатов выехать в Москву заранее, не дожидаясь срока, назначенного Всесоюзным совещанием. Определили первую группу и дату её выезда – 19 июня.

Вскоре приехал Риза агъа и ознакомил присутствующих с решениями ташкентского совещания. Я обрадовался тому, что призыв о прекращении моей голодовки носил рекомендательный характер. К тому же, в нём не оговаривались сроки, и я мог внять призыву уважаемых людей позже. Решение о моей голодовке решили не пересматривать. Затем Риза агъа подошёл ко мне и сказал, что Мустафа агъа Джемилев просил вручить мне в руки его личное письмо. Участники краевого совещания продолжали обсуждать поступившие документы, а я читал письмо Мустафа агъа. Оно произвело на меня гипнотическое воздействие. Едва дочитав письмо, я встал и сказал, что прекращаю голодовку.

Оригинал письма я храню до сих пор.

Вернулись мы домой под утро. Я догадывался, что после голодовки, продолжающейся тридцатые сутки, нельзя сразу принимать тяжёлую пищу. Налил стакан натурального яблочного сока и захотел его выпить. Мне удалось выпить менее половины стакана. Невозможно описать отрицательные ощущения, вызванные соком. Через час я почувствовал слабые судороги в руках, ногах и шее.

Я пил огромное количество чистой родниковой воды, и это немного облегчало мои страдания. Но вставать я уже не мог.

Поздно вечером 16 июня приехал Арифов Осман. Он сказал, что Абдулла опасался неправильного приёма мною пищи, и весь день выяснял у своих знакомых правила восстановления после тридцатидневной голодовки. Они из Ленинграда, по телефону, продиктовали график восстановительной диеты 21 дневного голодания. Предписывалось начинать восстановление с сильно разбавленного сока, пить его по 1 чайной ложечке каждые пол часа. Мне с трудом удавалось пить ложечку разбавленного сока раз в несколько часов. Я не чувствовал разницы вкуса томатного, виноградного, яблочного и любого другого сока. Всё воспринималось одинаково противно, но через это надо было пройти, чтобы разбудить в организме инстинкты нормального пищеварения.

Постепенно моё состояние исправилось. Концентрацию сока и его количество наращивали, согласно графика. Через несколько дней я вновь стал ходить.

Идея преждевременного выезда в Москву, первоначально,  возникла из за моей голодовки. Впоследствии, несмотря на то, что я прекратил голодовку и даже не смог выехать с первой группой делегатов, намеченные поездки решили не откладывать.
Одного из руководителей абинской инициативной группы, Рустема Сулейманова, начал интенсивно искать военкомат, для вручения повестки. К тому же, несмотря на летние каникулы, работавший учителем музыки Рустем, вдруг срочно «понадобился» на работе. Он, с первой группой делегатов, выехал в Москву 19 июня.

21 июня я отправился в Москву.

Продолжение читайте здесь

QHA