КИЕВ (QHA) -

Военный психолог Алексей Карачинский несколько раз ездил в зону АТО, где работал с военнослужащими и мирным населением. 27-летний Алексей не только считает это своим долгом перед государством, но и чувствует потребность помогать людям, кем бы они ни были, преодолеть появившийся вместе с войной страх. Уже более трех лет он находит смыслы в жизнях тех, кто прошел войну.

Кроме того, Алексей Карачинский — соучредитель документального Театра переселенца, ставшего одним из самых громких художественных явлений в Украине за последние несколько лет. Через реальные истории из жизни переселенцев, которых в Украине насчитывается уже около двух миллионов, участники проекта не только рассказывают о ситуации на оккупированных территориях, но и помогают себе и другим справиться с психологическими травмами и найти перспективу в новых реалиях.

Откуда взялось неравнодушие к судьбе собственной страны, почему важно говорить о войне не цифрами, а именами, с какими проблемами чаще всего обращаются к психотерапевту на войне — Алексей Карачинский рассказал QHA.

О Майдане и Психологической сотне


...Я не сразу принял позицию Майдана, очень долго колебался. Однако где-то 14 января, как раз перед первыми расстрелами, записался в Психологическую сотню. После военной службы я ехал в центр города и работал с запросами участников революции. Там у меня было два-три объекта.

Люди обращались с разным... Поясню: в таких случаях человек может находиться в двух различных психологических состояниях, первое из которых  аффект (это может быть паника, истерика, тремор). Второе состояние  когда что-то уже произошло, но смущает и не дает покоя. Так вот — было и то и другое.

Наиболее показательное состояние панической атаки я увидел как раз на Майдане. Ко мне привели мужчину примерно 35 лет, который беспрестанно шептал: «Я никого не знаю. Я всех боюсь. Мне все угрожает». У него бегали глаза и сильно тряслись руки. Что я сделал? Посмотрел на него и спросил, как его зовут. Он назвался Орестом. Тогда я протянул руку и назвал свое имя. Мы поздоровались. Я держал его руку где-то семнадцать секунд, после чего спросил: «Ну что, теперь мы знакомы?» В таком случае срабатывает линейное мышление. После того как Орест чувствовал, что никого здесь не знает и ему грозит смерть, он познакомился с кем-то, что уже само по себе снизило уровень паники. Дальше я положил его руку на свой пульс и объяснил ему, что если бы нам что-то угрожало, то я бы тоже боялся. Так понемногу мы снизили уровень панической атаки.

Уже позже во время разговора выяснилось, что у жены Ореста проблемы с сердцем, у него украли документы, а друзья, с которыми он приехал из Львовской области, куда-то исчезли. Стресса в одночасье оказалось слишком много — и организм решил справиться с ситуацией путем панической атаки.

Не обошлось и без совсем уникальных случаев, которые пока больше не повторялись в моей практике. Однажды ко мне обратился 50-летний мужчина, который всегда жил с мамой. В свое время мать уговорила его не поступать никуда после школы, и все это время он видел только стены собственной квартиры и маму. Когда же он увидел, что происходит в стране, вышел из дома. Майдан стал для него последней надеждой на перемены в жизни, ведь человек элементарно не умел общаться. Все его общение — телевизор и мама, а он очень хотел найти друзей.

Кроме того, ко мне приходили люди, с которыми мы обсуждали вопросы жизни и смерти, разбираясь в этих понятиях. Были и обращения, связанные с поиском смысла. Меня спрашивали: «Почему гибнут люди? Почему так происходит? Кто будет за все это отвечать? Будет ли «Беркут» привлечен к ответственности?» У нас, психологов, тоже нет ответов на такие вопросы, однако есть возможность помочь человеку разобраться в том, на что мы можем влиять и на что можем получить ответ.

О работе с военными из Крыма и зоны АТО


...Сразу после Майдана начались события в Крыму. В то время я занимался психологической реабилитацией военнослужащих, которые на протяжении месяца были в окружении «зеленых человечков» на полуострове.

У некоторых присутствовало ощущение предательства. Не у всех, но, признаться, было. У некоторых сильно опускались руки. В основном я работал с моряками, в частности с экипажем корабля «Черкассы». Их было двенадцать, все — контрактники. Для моряков корабль — это святое, фактически дом, ведь почти вся жизнь проходит в плавании.

Во время встреч с ними я работал в том числе с проблемой разочарования. «Нам не разрешили стрелять, приходилось отбиваться палками, а в это время на нас смотрели лазерные прицелы», — говорил в беседе со мной один парень. И что мне лично больше всего приятно до сих пор, что с отдельными военнослужащими мы провели хорошую психологическую работу, нашли смыслы и самое главное — поняли, к чему надо готовиться украинцам, ведь тогда уже появилось понимание того, что начнется война, возможно, полномасштабная.

Этот моряк попросил, чтобы я нашел ему флаг Военно-морских сил Украины. Для него это действительно было очень важно. Через вооруженные силы это делать очень сложно, и долго ждать. Поэтому я просто пошел и купил этот флаг. А еще у него была мечта попасть на футбольный матч «Динамо» (Киев) — «Металлист» (Харьков). Он парень из деревни, и для него это знаменательное и особое событие. Мы с друзьями-документалистами договорились с владельцами стадиона, и в тот день комментатор объявил выход не двух команд, а трех: «Динамо», «Металлист» и команда экипажа корабля «Черкассы»  тех военнослужащих, которые сохранили верность присяге и не изменили Украине.

Это было огромным подъемом для них. Мне и самому было приятно, и друзьям-документалистам, с которыми мы придумали такую штуку.

В последнее время мы читаем сводки из зоны АТО: погибло столько-то человек, ранено столько-то. Но когда это не просто статистика, когда ты видишь конкретных людей, знаешь их имена — это совсем другое. Например, не просто 12% военнослужащих из Крыма, которые не изменили, а вот они, эти военнослужащие — конкретные люди, простые ребята. Мы видим, как они улыбаются и как выглядят. Это по-другому воспринимается.

…В АТО я поехал в конце августа. Я — офицер ВСУ, капитан, то есть военная служба — мой основной вид деятельности. Поэтому уже когда начинался Крым, по-другому я думать не мог. Я готов был воевать, ведь нельзя в мирное время получать зарплату из налогов украинцев, а когда они нуждаются в моей защите, уйти от ответственности. Кроме того, в этом вопросе мне нравится философия Сковороды — «философия чистого сердца». Если у тебя чистое сердце и чистая совесть, то ты не будешь бояться смерти.

К тому же и мой отец — участник боевых действий. Он принимал участие в военном конфликте в Армении (Карабахский конфликт, который перерос в войну между армянами и азербайджанцами. Противостояние продолжалось с 1988-го по 1994 год преимущественно за контроль над Нагорным Карабахом. — Ред.). Тогда там были активные боевые действия. Потом еще четыре года был ликвидатором 8-балльного землетрясения, которое все разрушило. Я даже не представляю, как он выжил...

У меня же был личный состав — 80 солдат. Однако сейчас у меня нет личного состава, я занимаюсь написанием диссертации.

Сегодня немного военных специалистов, умеющих работать с человеком, с конкретным запросом, конкретными проблемами. То есть в военном организме, в частях, нет возможности иметь таких психотерапевтов, там есть психиатр и психолог, который, например, видит, что у человека признаки посттравматического расстройства, и отправляет его к психиатру. А там уже — медикаментозные средства. Однако корень проблемы не решен, антидепрессанты же только помогают переносить депрессию в лайт-версии. И тут я вижу свою миссию. Я не очень хорошо умею стрелять, потому что плохо вижу и совсем не боевой человек, но я могу помогать людям в решении их проблем.

Ехать в АТО я изъявил желание сам. Впервые — в конце августа 2014 года. Тогда я работал с 30-й Новоград-Волынской бригадой, которая вышла из-под Семеновки. Бригады почти не осталось.

Всего в АТО я ездил четыре раза, однако страшнее, чем в первый раз, я до сих пор ничего не видел. Именно в плане того, что происходит с психикой человека после такого ужаса. Те, кто выжили, действительно пережили там ад.

Самое трудное в работе — то, что среди военных, если ты не авторитет, никто к тебе не будет обращаться. Тем более в нашем обществе, где психолог равен психиатру. Но так сложилось, что когда приехала команда из четырех психологов и мы сообщили бойцам, что есть такие специалисты, к нам выстроились огромные очереди, чего никогда раньше в ВСУ не бывало. Ребятам уже ничего не помогало: ни алкоголь, ни стрельба вверх, ни пускание символических салютов, когда стемнеет. Здесь в принципе проблемы контакта не было, но была очень большая нагрузка, ведь за день мне приходилось проводить около четырех консультаций по часу, а то и по два.

Во второй раз я уже работал с военными, которые только ехали в этот ад и еще не были готовы увидеть его. И этот второй раз, пожалуй, был самым сложным именно для моего внутреннего мира. Почему? Потому что, когда бойцы вышли из Семеновки, я не был знаком с теми, кто там погиб. Для меня они тоже остались статистикой, как бы прискорбно это ни звучало. А здесь, когда я работал с 42-м батальоном территориальной обороны, я уже знал людей лично. Я знал, что это не просто боец, а отец семерых детей, он из Донецкой области и идет на войну именно потому, что не может сидеть дома и ждать, когда к нему придет враг. И было сложно, потому что ты их всех знаешь, но не знаешь, кто из них останется в живых. Они ехали в Дебальцево...

В третий раз я уже сам был под Дебальцево, участником боевых действий. И там психологическая помощь происходила непосредственно в ходе боев, под постоянным обстрелом. Но почему-то там мне было легче всего, хотя смерть была ближе. Скорее всего, к третьей поездке я уже выстроил определенное отношение к смерти.

Страха смерти у меня никогда не было, но когда в АТО едут уже твои друзья... Однако есть некий ритуал инициации, когда парень становится мужчиной. Например, в африканских племенах этот ритуал заключается в том, чтобы 14-летний мальчик убил в одиночной борьбе аллигатора. После этого он считается мужчиной. Вот такой акт инициации у меня состоялся на Майдане, когда мои знакомые из специальных служб сказали, что выходить не стоит (тогда как раз были первые убийства), потому что внутри Майдана есть специальное подразделение с пистолетами и гранатами, чтобы делать зачистку изнутри. Тогда передо мной встал выбор — идти или нет: или ты остаешься до конца жизни трусом, или преодолеваешь этот страх и больше в плане подобных решений его не чувствуешь. Именно тогда у меня это произошло.

Во второй раз я возвращался с дежурства, когда был расстрел. Мне уже не было страшно. Я бежал на Майдан с Печерска, потому что транспорт не работал. Самым страшным было лишь опасение, что люди начнут уходить с Майдана и все закончится после тех репрессий, что зло может победить и дальше страна превратится в какую-то Северную Корею. Во второй раз мне уже не было страшно. Только впервые, когда появился момент выбора.

О том, какие вопросы военнослужащие задают психологу


...Здесь есть два момента. Первый — это обучение, максимально приближенное к боевым действиям. Например, если ты занимаешься радиосвязью, то одно дело, когда ты учишься в классе, другое — на полигоне и совсем иное, когда ты слышишь грохот автомата и в этот момент должен выходить на связь. Когда человек выводится из зоны комфорта, не просто в классе учится, а когда для него становится привычным состояние войны, — это лучшая подготовка. К сожалению, до такой подготовки бойцов нашим ВСУ еще работать и работать.

Вторая составляющая — это индивидуальные запросы, с которыми я работаю. Если в госпиталях разговаривают с людьми и понемногу вытаскивают их на то, чтобы выяснить их психологическую проблему, то в тех условиях у меня нет времени. Я решаю проблему, если есть человек со сформированным запросом. Вот, например, вам нужно завтра брать автомат и идти на войну. Вы будете лучше, чем я, знать, что вас смущает в этот момент, о чем вам хотелось бы поговорить. Или вопрос, как вам общаться с женщиной, ведь в течение последних восьми месяцев вы видели только поле и восьмерых своих друзей на взводно-опорном пункте. Один боец мне говорит: «Я не знаю, как разговаривать с женой, рушится семья». Это уже тот запрос, который я слышу. Или, например, в Семеновке ко мне обратился боец: «Когда я слышу грохот, я не владею своим телом, и у меня происходит калоиспускание. Я ничего не могу с собой сделать». Так что все очень индивидуально.

Могу только сказать, что запросы до, после и во время боевых действий отличаются. В основном во время боевых действий запросов нет. Только стрессовые ситуации, когда тело выходит из зоны комфорта и человек входит в ступор. Однако во время дежурства в Дебальцево я общался с ребятами, потому что надо было всю ночь стоять на посту, и это была такая профилактическая работа, ведь там было некогда ходить к психологам. Поэтому я выстроил такой подход — ночью. И вот так с одной ротой переобщался полностью. Сработало так называемое сарафанное радио — бойцы сами просили меня с ними подежурить.

О психологической реабилитации после войны


Девяносто процентов военнослужащих, имеющих симптоматику посттравматического стрессового расстройства (а это примерно 20% от общего количества), склонны к разводу после возвращения с войны. Потому что человек уехал одним, а вернулся другим. Он, возможно, и хочет, чтобы все было хорошо, но, например, во сне может сорваться  стащить жену за волосы с кровати «в окоп», чтобы спасти. Ну два-три раза жена это выдержит. А если это будет продолжаться всегда — уйдет.

Могу привести среднемировую статистику: 20% военных возвращаются с войны с посттравматическим расстройством. Однако, например, в Израиле это всего 3%. Во-первых, там очень хорошая профилактика. Вторая причина: для них война — это уже зона комфорта, ведь страна много лет находится в состоянии войны. Третья — это реабилитация. У нас же — побыл на войне, оттуда сразу поехал домой. Из одного мира через пять часов поездки в Интерсити боец попадает в совершенно другой мир. Психика не успевает перестроиться. В других странах человека в составе его подразделения отправляют в санаторий на отдых, где бойцы вместе посещают врачей, проходят курсы массажа, психологическую реабилитацию. Месяц они находятся там. Да, это тоже мирное место, однако они вместе с собратьями. И что важно — нельзя от этого отказаться. Такой себе переходный этап с определенным медицинским подходом. Это у нас все просто: я здесь, а потом я там, и наоборот. За границей реабилитацией занимается государство, и у человека нет выбора  его отправляют туда и платят деньги за то, что он там находится. У нас же, если ты хочешь в санаторий, то приходит телеграмма, что можно пойти на курсы массажа и т.д. А когда ты спрашиваешь, к кому пойти, только разводят руками. Если хочешь поехать в какой-нибудь санаторий, то иди сам занимайся этим. В нашем государстве правильно самому всем заниматься, менять что-то. Однако ветераны думают по-другому: они не хотят этого делать, потому что считают, что свое отстояли в окопах, защищая страну... Потому эти санатории пустуют.

Хочу отметить, что на реабилитацию военнослужащих государство выделило 50 миллионов гривен, но не было указано, как распределить эти средства. То есть они спустились вниз, на места, а инструкция, как ими распорядиться, отсутствует, и все они вернулись наверх. Все 50 миллионов сегодня «висят».

...С пленными, которые вернулись, еще труднее. Что самое страшное в плену? Это то, что там уничтожают человеческое достоинство. А когда его нет, то и смысла что-то делать дальше нет. Вспомните «1984» Оруэлла. Главного героя не просто убили, а морально уничтожили, когда он проходил через всевозможные муки. Это пример того, что происходит с человеком в плену.

У меня не было личного общения с такими людьми, но были слухи, что пленных кастрируют. Здесь очень сложно сформировать некий запрос и вообще находить пути усиления личности... Есть мнение, что в этой ситуации нужно «копать» период до полового созревания, когда мы были детьми. Тогда не было сексуального влечения, но мы были счастливы. В принципе, это какое-то решение. Уже позже, когда я читал лекции на эту тему, понял, что вообще не нужно заниматься сублимацией — и тогда вся энергия будет направлена на то, благодаря чему ты решил изменить этот мир к лучшему.

Помню единственный случай, когда я отказался консультировать парня, у которого осталось только туловище. Он был без рук и ног, да еще и обгоревший. У него было одно желание: чтобы ему поставили протезы, но лишь для того, чтобы покончить с собой, потому что он не имел даже возможности себя убить...

Для пленных и людей, которые были полноценными, а потом, к примеру, стали слепыми, полмира разрушается. Если не найти смысл, то человек не знает, как быть дальше. Хотя и здесь можно найти — стать крутым музыкантом, например. Это возможно, если есть желание, хотя все равно очень сложно... А у тех, кто вернулся из плена, потеряно достоинство, и этих людей нужно возвращать к жизни не столько даже психологически, как большой любовью. Как это делала мать Тереза — она поднимала людей, которые потеряли достоинство, именно с помощью любви.

Беседовала Ольга Волынец

ФОТО: из личного архива Алексея Карачинского

QHA