КИЕВ (QHA) -

О молодом военном психологе Алексее Карачинском и его психологической работе с военными и мирными жителями в зоне АТО мы уже писали в предыдущем материале. Во второй части предлагаем вашему вниманию рассказанные Алексеем истории из детства и сегодняшней жизни, которые помогут понять, как реагировать на агрессию со стороны человека в военной форме, если вы стали ее свидетелем в транспорте или на улице, а также как говорить о войне с детьми.

Как вести себя при столкновении с агрессией военного

…Могу привести в пример два момента из личной жизни, связанные с афганцами. Однажды в детстве я ехал в метро. Услышал шум, подошел. Увидел, что человек сломал другому руку. Почему? Потому что заметил, что тот ворует, и таким образом решил эту ситуацию. Это называется обостренным чувством справедливости. Если на войне я учусь силой решать проблемы, то, когда я приезжаю домой, этот навык остается, если, конечно, не перевести его в другой навык.

Встречаясь с ветеранами, я ввел такое понятие  «дважды герой». Первый раз стал героем, когда поехал в зону боевых действий, потому что это уже поступок, который заслуживает того, чтобы называться героем, а второй — когда вернулся и сумел так адаптироваться к жизни, чтобы никто и не подумал, что ты был на войне. Вот как раз второй раз стать героем гораздо труднее.

Что касается второго случая, то он тоже из детства. Мы с ребятами любили прыгать по гаражам. Однажды нас поймал один дядька. Он на нас так посмотрел, что я до сих пор чувствую на себе его взгляд. Сказал, что если еще раз увидит нас, то глаза выбьет. И добавил, что был в Афганистане в плену, поэтому ему все равно…

Во-первых, если мы сталкиваемся с таким, то очень важно пытаться немного тише разговаривать. Если тише говорить, то на нас не смогут кричать, а если не смогут кричать, то эмоции не будут набирать обороты.

И второе — вести адекватную беседу после того, как человек вошел в нормальное эмоциональное состояние. Можно сказать, что вы сделаете все, что он хочет. Когда же эмоциональность пойдет на спад, тогда уже слова будут восприниматься спокойно. Главное  не подбрасывать дров в огонь, который кипит внутри у ветерана.

Однако из тех, кто вернулся с войны, таких — около 20%. Они имеют различную симптоматику посттравматического стрессового расстройства, которое может периодически проявляться. Остальные 80% адаптираются и живут дальше.

Как разговаривать с детьми о войне

С театральным проектом «Дети и военные» мы посетили четыре города в зоне АТО. Во всех в свое время велись боевые действия. Стоит отметить, что там среди населения до сих пор остаются определенные мифы, например, о бандеровцах и фашистах...

Там мы работали с местными детьми, в основном учениками 9-11 классов, и военными. Надо сказать, что военные там считаются своего рода переселенцами, ведь больше всего военнослужащих там — из центральной части страны, и они особо не дружат и не контактируют с местным населением, потому что не чувствуют себя дома. А местные раз услышали историю о пьяном военном, второй раз  и начинают воспринимать такими всех. Если же это проходит через личные истории, то все воспринимается иначе.

Например, с одной стороны, военнослужащий рассказывает о своих ощущениях под обстрелом из «Градов», а с другой стороны — ребенок описывает, как он себя чувствовал в такой же ситуации. Затем отец ребенка рассказывает об отношениях с ним, а ребенок — об отношениях с отцом. Вот посредством таких очень сильных личных историй, через диалог, и нужно общаться. Однако есть важный момент: при обсуждении личностных переживаний нужно обходить политику...

Мы делали с театром постановки на тему о том, почему началась война. Потому что на протяжении десятилетий в стране не было никакого диалога, а были лишь мифы, которые подпитывались извне. Именно посредством театра мы создавали этот диалог. Где-то в зоне АТО военнослужащие начали делать ремонты в школах, а дети приходили к ним на блокпосты. Согласитесь, одно дело  когда я просто защищаю некий объект, город, и совсем другое — когда я защищаю Ивана, брата Ивана и всю его семью. Возникает совсем другое восприятие, зачем я здесь нахожусь.

К сожалению, у меня тогда не было времени работать психологически, потому что за пять дней надо было с нуля сделать представление, и время оставалось только на сон. Но проблем больше, чем можно себе представить, особенно после освобождения территорий.

Мы побывали в местах, в которых были обстрелы. Мы видели детей, чьи отцы были «по другую сторону» и погибли в плену у украинских военных. Вот как это для ребенка, который знает, где и как погиб его отец, — видеть украинского военного?! Это очень острые углы, которые нам нужно было переводить в какую-то другую составляющую для этих детей...

А еще некоторые дети из Попасной рассказывали, что после отдыха в Закарпатье вернулись домой, где постоянно слышна стрельба, и выдохнули: «Уф, я дома».

Но есть истории детей, которые не были под обстрелами, однако они не менее трагичны. Например, у меня есть личная история. В детстве я жил в военном городке Свалява Закарпатской области. Нам нечего было есть, потому что зарплату родителям не давали полтора года. В Дебальцево мы тоже видели детей, которым нечего есть, потому что туда не возят хлеб из-за постоянных обстрелов. Они приходили к нам пообщаться, но для них это была некая игра. Здесь они поиграли ящиком из-под патронов, там какую-то кошку беспризорную нашли. У меня было подобное детство, в принципе. Мы плавали на камерах из-под «Урала». Все бы ничего, но нам было всего по 5-6 лет. Только когда я вырос, то понял, насколько это было трагично. А в детстве я не понимал, почему мама плачет, ведь все же хорошо. У меня есть друзья, мы гуляем, играем в прятки, в «войнушки».

Когда я вспоминаю свое детство, мне кажется, что для детей это в определенной степени проще, чем для взрослых. Для них это некая игра. Однако нужно понимать, что у них еще не сформировано мировоззрение, и каким образом это будет «вылезать» во взрослой жизни — неизвестно. А оно будет «вылезать» в будущем однозначно. Могут проявляться какие-то страхи или негативные ассоциативные связи. Например, человек будет чувствовать себя дома только там, где слышит грохот. Возможно, такому человеку лучше жить там, где окна выходят на трамвайную линию, чтобы слышать шум и чувствовать себя дома, потому что тишина для него — это страшно, неспокойно. Спокойно  когда стреляют. Сто процентов, что это будет выражаться в таком психическом состоянии.

Когда мы во Львове работали с переселенцами, там был один парень с мамой. Во Львове они живут уже год, все нормально, но время от времени парень начинает плакать и проситься домой, в Донецк. Нет отождествления, что дом — это Львов, а не Донецк. Однако если среда способствует адаптации — появляются классные друзья, создаются какие-то сильные ассоциативные связи на новом месте, то адаптация будет проходить быстрее. Если же при переезде тебя обзывают ватником, сепаром и предлагают уезжать в свой Донецк, то, конечно, возникнут сложности. К слову, во Львове ничего подобного не было. Лишь однажды возник конфликт относительно русского языка.

Если говорить о более конкретных методах терапии для детей, то прекрасным способом является арт-терапия. Не хуже она помогает и взрослым.

Беседовала Ольга Волынец

ФОТО: интернет

QHA