Ветеран войны и труда Нариман Казенбаш хорошо известен в Крыму, причем, в нескольких ипостасях.

Прежде всего, он – Председатель Ассоциации крымских татар, ветеранов войны и труда, насчитывающей 1250 членов. Именно Нариман-агъа стоял у истоков создания этой общественной организации в 1992 году. Кроме того, он – участник боевых действий времен войны 1941-1945 годов, начавший свой боевой путь 11-летним мальчишкой. Сейчас Нариман Казенбаш, увешанный орденами и медалями старик, которого неоднократно отмечало наградами и ценными подарками руководство Украины и Крыма. Но самую большую славу Нариман Казенбаш снискал среди народа именно как табиб (доктор), помогающий больным медицинскими советами. Постоянный автор публикаций на медицинские темы в национальных газетах, Нариман-агъа, своим главным делом в жизни считает помощь брльным и страдающим.

Информационное агентство QHA встретилось с этим интересным собеседником, чтобы узнать подробности о его жизни.



– Нариман-ага, расскажите, пожалуйста, о Вашей деятельности во время войны?

– Родился я в г.Акмесджит (ныне Симферополь) в 1930 году, хотя по документам дата рождения записана – 17 июля 1934 года. В 1938 году маму, Хатидже-ханым, перевели в Бахчисарайский райком партии, и мы переехали жить туда. Отец, Осман Казенбаш, работал в этом городе начальником паспортного стола до начала войны. Отец был военным человеком, был призван еще до войны, служил под г. Акъяр (Севастополь). Я был у родителей один, а в 1937 году они взяли на воспитание девочку-сироту Мунивер.

Когда наступила война, по команде всех направили в лес во главе с комиссаром Василием Черным. В октябре 1941 года немцы были уже в Крыму, на подходе к Бахчисараю. Мама нагрузила на меня печатную машинку, надо было взять еще бумагу. Легкий на вид вещмешок с ней буквально перетягивал меня, но я шел с ним, не проронив ни слова.

…В лесу мы пробыли полгода, спали на снегу. Хорошо помню первый бой. Женщины, медработники, пекли хлеб, когда нагрянули немцы. В первом же бою был убит командир. Комиссар Василий Черный говорил на чистом крымскотатарском языке, причем на бахчисарайском диалекте, и со мной говорил только на нем. Мама все время оставалась в лесу.

В отряде я был связным, мне дали задание пойти в Акъяр, посмотреть, сколько там находится немецких, румынских войск. Командир объяснил, надо узнать, сколько лошадей с большими копытами (у немцев назывались «битюги») и служили для перевозки артиллерии, посмотреть, сколько орудия, посчитать количество немцев, они отличались шинелями серо-мышиного цвета, и румын, которые были в шинелях желтого цвета. Мне дали пропуск – «аусвайс», показали 2 контурные карты, одну – без названий населенных пунктов, другую – с названиями, я должен был определить пункты расположения войск на пустой карте. Я положил в котомку для вида 2 луковицы, пару маминых туфель на высоком каблуке, которые в то время никому не были нужны, с намерением «обменять» это на хлеб. Я удачно сходил, выполнил задание. Вернувшись, обозначил эти пункты, командир перевел их на другую карту, с названиями. После меня сходил взрослый партизан, который продублировал то же задание. Убедившись, что я правильно все выполнил, меня направили через Керчь на Тамань. Прежде показали схемы и, держа их в голове, где пешком, где на подводах, иногда немецких, я дошел до Керчи. Там мне показали две такие же карты, я наметил эти точки. Мне не удалось даже отдохнуть с дороги, как меня направили назад.

… Помню день, когда вернулся из Тамани. Командир Василий Ильич велел мне покушать… Поспать не удалось, началась бомбардировка. Когда все улеглось, меня направили под Акъяр, где после боя я обнаружил только трупы. Немцы начали прочесы. Среди партизан были крымские татары, один из них, по фамилии Хайбуллаев, проводил до с.Отарчык-кой (ныне Новоульяновка) Бахчисарайского района, в дом Баир Хатидже, где находилась явочная квартира. У нее своих росло 5 дочерей, но она предоставляла кров многим детям. Я остановился там, и мне было поручено разносить листовки, а так как это было связано с большим риском, я, подумав, равномерно из букваря выдернул листы, и вместо них аккуратно положил листовки. Объем книги остался таким же, а листовки я вытаскивал и разносил по домам. Кстати, мне удалось сохранить листовки и «аусвайс», я передал их в Крымскотатарский этнографический музей.

… В деревне стояли немцы, нам сказали, что за домом Хатидже-ханым следят. Мама пришла с двумя сопровождающими, мы ушли из села, а вскоре туда пришли немцы. Втроем – мама, Мунивер и я, ушли пешком лесами по маршруту: Отарчык - Бахчисарай – Акмесджит – Алушта.

А в Алуште мы узнали, что отца взяли в плен. Военнопленным, он находился в Акмесджитской тюрьме, нам удалось передать ему хлеб и записку, он ответил, чтобы остановились у его друга Умера Пашаева, администратора Крымскотатарского государственного драматического театра. Вскоре Умер-ага тоже ушел, и когда выпустили отца, мы ушли в Алушту. Отец искал пути, чтобы попасть к партизанам, но был узнан кем-то, и его забрали в гестапо. Там его долго пытали, выбили зубы. В гестапо были наши подпольщики, мы не знаем их фамилий, как правило, у них были псевдонимы. Маму, например, звали Катюша. Они помогли маме, и спустя некоторое время, отца выпустили с «волчьим билетом». В течение 3 суток он должен был покинуть эту территорию. Партизаны и подпольщики организовали нам подводу, довезли из Алушты в Кезлев (Евпатория). Мы расположились в деревне Ташке, на 11-м километре «Ташке» жили одни русские, на 12-м километре – крымские татары и две русские семьи. Одна из них, Ивченко, были подпольщиками. Они привозили газеты, листовки, которые я распространял в Ташке, Гезлеве.

Отдельно хотелось бы рассказать о «добровольцах». Как-то подъехали две машины, и автоматчики взяли деревню в кольцо. Соблюдая интервал, в шахматном порядке, с немецкой пунктуальностью, автоматчики шли по домам, сгоняя оттуда молодых людей. Построив, осмотрев (некоторым даже заглядывая в рот, чтобы увидеть зубы), отсортировывали. Девушек угоняли в Германию, а ребята стали принудительными добровольцами. До операции, правда, нам, мальчишкам, увидевших немцев первыми, удалось оповестить некоторые дома. За деревней находились ямы, откуда селяне брали глину. Пяти парням все же удалось спрятаться в этой яме, а мы накрыли ее сверху травой. Уже не успев оттуда убежать, мы стали свидетелями, как, прочесывая деревню, немцы сделали несколько контрольных выстрелов в воздух.

Собрав таким образом наших молодых ребят, они свозили их в город, в сборные пункты, облачали в немецкую одежду, снятую с убитых, и муштровали. Оружия не давали. И вот таких ребят называли добровольцами, заставляли участвовать в прочесах. Их ставили первыми, затем шли румыны, а потом уже немцы. Поэтому первыми от выстрелов партизан погибали наши ребята. А куда им было деваться? Впереди – стреляют партизаны, сзади – немцы… Они были «пушечным мясом». Такой отбор проводили уже через месяц. Будучи очевидцем тех трагических событий, я всегда рассказываю, как крымских татар вынуждали быть «добровольцами».

– Депортацию крымскотатарского народа 1944 года, наверное, помните также хорошо?

– Помню все до мелочей. Уже наступили наши войска, маме даже вызов прислали, чтобы она вернулась на прежнюю работу, в Бахчисарай. А накануне, 16 мая, в деревне Ташке, где мы жили, вдруг разбили палаточный городок и около 30-40 солдат с оружием расположились в них. Мы очень удивились. В наше жилище пришел старший лейтенант с двумя солдатами. И завел непонятный разговор: «Почему курей не порежете? Сейчас такое время, лучше их порезать…». Неумело пытаясь скрыть информацию, он невольно частично выдал ее.

После его ухода мама сразу постирала белье, попросила отца зарезать курей. Отец в этот же день ушел в город, в свои войска. Мы его вновь увидели только после войны, в 1947-м году. К нам утром солдаты пришли первыми. Тот же лейтенант зачитал постановление и, извинившись, разрешил нам взять все необходимое. Нам даже отдельную подводу дали. Вещей у нас не было, мы предложили соседям сесть к нам, они заполнили ее вещами. На машинах отправили в Акмесджит, на железнодорожный вокзал. Увидев, что нас увезут в скотских вагонах, я сразу сбегал за кирпичами. Ехали в ужасных условиях: духота в полностью закрытых вагонах, без еды. Вагоны закрывались на петлю снаружи, я через щель пропилил отверстие, чтобы можно было по дороге дверь приоткрывать. Нам повезло с сопровождающими солдатами, мы их уговорили так закрывать засов, чтобы не вставляли шплинт, можно было открыть дверь изнутри. В вагоне с ребятами сделали в углу туалет за ширмой, проделав отверстие в полу. На станциях давали полчаса, женщины заранее готовили лепешку – «кыздырмач», и на остановках делали очаг из предусмотрительно захваченных мной кирпичей (они сослужили нам добрую службу и потом, уже в бараке). В нашей деревне проживало около 40 семей, и всю деревню умудрились уместить в двух вагонах. Было очень тесно, спали по очереди, по пути, на станциях, раздобыли две доски, которые приспособили как нары.

По дороге в нашем вагоне скончались четверо людей. Труп заболевшей женщины сбросили в реку. Я поначалу записывал все населенные пункты, где мы проезжали, и название станции, около которой это произошло, но потом потерял свой карандаш.

Так доехали до конечной точки – с.Таваксай, недалеко от г.Чирчик Ташкентской области (Узбекистан), на границе с Казахстаном. Туда же, до нас, выслали чеченцев…

– А какими были первые годы в ссылке?

– С первых дней мама стала работать в подсобном хозяйстве треста «Чирчикстрой».

Время было голодное, трудное. Следует сказать, что крымские татары оказались более приспособленными к жизни в тяжелых условиях: обмолачивая кукурузу, делали из нее лепешки, выживали, как могли. Чеченцы же вымирали семьями. Чтобы как-то помочь им, государство даже выделяло в 1946-47 годах скотину, но и это, к сожалению, спасало не многих. Но им, как известно, вскоре разрешили вернуться на Родину.

Отец прошел всю Вторую мировую войну, дошел до Берлина. После войны его перебросили в Семипалатинск, где еще 2 года он служил до победы в русско-японской войне. Вернулся в 1947 году в чине майора в г. Акмесджит, и когда не нашел нас, пошел к другу, начальнику ГАИ. Тот ему все рассказал, отец, разъяренный, пошел в комендатуру, стал возмущаться, размахивая именным оружием. Он рассказывал нам, что там слышали, что кого-то из крымских татар наказали, выселили, но ему и в голову не могло прийти, что выселили ни в чем не повинных детей и стариков. В Чирчике, в милиции, он тоже сгоряча выговорил свои возмущения. Его направили в Ташкент, в спецкомендатуру, арестовали на полгода, лишили документов, табельного оружия. А вся семья отмечалась в комендатуре до 1953 года, до смерти Сталина.

В школе я учился на «отлично», после 8 класса успешно сдал экзамены в Чирчикский гидроэнергетический техникум. Однако, своей фамилии в списке механического факультета не обнаружил, а нашел ее в строительном. Как оказалось, спецпереселенцам на механический факультет путь был «заказан». И хотя директор техникума Георгий Мудров (человек поистине мудрый) открыто мне об этом не сказал, но, говоря о том, что наш народ рано или поздно будет оправдан, посоветовал учиться на строителя. Мне профессия строителя была не по духу, поэтому, закончив школу, стал работать на заводе «Узбекхиммаш». Принимал активное участие в общественной жизни завода, имел артистические способности, искал на скрипке, мандолине, и по направлению завода поступил в Узбекский Театральный институт. Там, к сожалению, тоже не сложилось, стал работать в «Средаэлектросетьстрой» на монтаже линий электропередач, прошел путь от мастера до начальника производственно-технического отдела. Поступил в престижный в те годы Всесоюзный институт стандартизации и метрологии (ВИСМ). Женился на Февзие-ханым.

В те же годы стал активно участвовать в национальном крымскотатарском движении, которое в Чирчике возглавлял Аблямит Малаев, считался его правой рукой, работал с информацией. На собраниях активистов играла скрипка, и писались информации в высокие инстанции. К нам стали приезжать домой кэгэбэшники, но я не открывал им двери. Директор мне как-то сказал: «Вы всей семьей попали в «черный список. Это очень серьезно». Шел 1966 год. Я стал ездить в Крым в надежде найти жилье, однажды меня даже за казенный счет отправили назад, в Узбекистан, объездил Северный Кавказ. Изучал обстановку в Крыму, встречался с теми, кто уже переехал, но не рискнул перевозить родителей. А в Сочи жил мой родной дядя, который предложил переехать в этот город и помог нам. В 1967 году переехали в Сочи, и таким образом я избежал тюрьмы. Нам повезло, и я сразу получил квартиру. В этом городе мы прожили 23 года. К тому времени закончил ВИСМ, доработал до должности главного инженера. В 1990 году, совершив очень сложный тройной квартирный обмен, вернулся в Крым. Живу по соседству с местом, где родился.

– Как возвращались на Родину, в Крым?

– Мама всегда мечтала, чтобы я был доктором, и я очень увлекался медициной. К сожалению, для крымских татар путь в медицину тоже был закрыт. Меня ребята во дворе так и звали – «доктором». Выхаживал больных птиц, зверей, перелопатил всего Авиценну. На курсах английского языка в Сочи познакомился с интересным человеком – Светланой Калининой – доктором медицинских наук, действительным членом Филиппинской академии медицины. Она часто бывала у нас, многие знания и тонкости этой науки передала мне. В Крыму был уже на пенсии, но она настойчиво порекомендовала мне реализоваться, так и объясняя: «Вам Ваш Аллах велел, чтобы Вы помогали людям». Кому-то помог с советом, это дошло до профессора Медата Омерова, возглавлявшего Медицинский комитет по обслуживанию депортированных. Это было в 1992 году, он предложил мне проводить диагностику. Когда стали подводить итоги, учли то, что, отделив несколько человек, и считая, что смогу помочь, удивились результатам. И хотя медицинского образования не было, помогал лечить людей по методике Светланы Калининой. В частности, шарами на позвоночнике, рекомендациями травами. Когда со временем меня лишили такой возможности, стал искать пути и предложил свои услуги национальным газетам – «Голос Крыма», «Къырым». И до сих получаю массу писем, помогаю как табиб.

– Расскажите, пожалуйста, какими вопросами занимается возглавляемая Вами Ассоциация крымских татар - ветеранов войны и труда?

– Ассоциация рождалась в муках. С большим трудом создавали покойные ныне Исмаил Османов, Фикрет Меметов, я. Нам помог известный вам бывший наш комиссар Черный. Он в те годы возглавлял Крымскую организацию ветеранов и, как и все, отговаривал нас создавать свою, по национальному признаку. Меня, как человека, давно знакомого с ним, попросили уговорить Василия Ильича. Привел своего отца в пример, других ветеранов, которым трудно было восстанавливать документы, устанавливать статус «ветерана войны». Так, с огромным сопротивлением, в 1994 году, организация была таки создана.

Когда у Фикрет-ага случился инсульт, меня уговорили возглавить ее, хотя я был против, но потом согласился. 82 ветеранам, прошедшим все бюрократические круги, удалось добиться присвоения статуса «Участник боевых действий». Нам часто предлагают влиться в другие организации, но организация, отстаивающая интересы ветеранов - крымских татар, должна сохраниться.

Мы собираемся каждую неделю, правление состоит из 12 человек, есть ревизионная комиссия. На ее счету никогда не было ни гривни. Мы не плачемся, но в двух местах, куда обращались, нам было отказано в помощи. Как-то раз нам «выделили» 100 грн., в другой организации, где я помог своими советами табиба, дали 500 грн. Тогда мы приобрели канцтовары. Создаем Книгу памяти. По нашему предложению Аблязиз Велиев написал серию «Офицеры» - «Караманлар ольмейлер» («Герои не умирают»), «Дженк офицерлеры» («Офицеры войны»), и еще есть продолжение. В Ассоциацию входит несколько афганцев, хотя у них есть отдельная организация.

– Нариман-ага, спасибо за такое интересное интервью. Вы человек прошедший разные трудности и не сломившийся в пути. А какое Ваше жизненное кредо?

– Не хотелось, чтобы звучало высокопарно, но насколько возможно, всегда стараться помочь людям, и через Ассоциацию, и советами табиба.



Лентара Халилова

Фото:Руслан Мустафа