КИЕВ (QHA) -

Украинский кинорежиссер Александр Муратов имеет нереальную биографию, которой бы хватило на несколько остросюжетных фильмов. Его отец — известный украинский поэт и драматург Игорь Муратов. После Второй мировой войны Муратов совершенно случайно стал связным УПА, а в начале 90-х участвовал в первой русско-чеченской войне, когда поехал в Чечню снимать документальный фильм о сталинской депортации чеченцев в 1944 году.

В 50-х годах он работал с выдающимся кинорежиссером Александром Довженко. Друзьями Муратова были кинорежиссеры Сергей Параджанов и Василий Шукшин, а женой — известный режиссер Кира Муратова.

Сам Александр Муратов снял 25 художественных, 13 документальных картин и написал десять книг. Среди самых известных фильмов — «Гонки по вертикали», «Старая крепость», кинотрилогия по произведениям Николая Хвылевого и, конечно же, «Татарский триптих» по крымскотатарским новеллам Михаила Коцюбинского.

Фильм о крымских татарах Муратов хотел снять в течение многих десятилетий, но в советское время это было невозможно. Сегодня «Татарский триптих» остается единственным кинофильмом, снятым на крымскотатарском языке.

О своих крымскотатарских корнях Александр Игоревич знает с детства. Его настоящее имя — Эскендер. Так его назвал дедушка — крымский татарин Лютфи Максудович.

В разговоре с корреспондентом QHA Александр Муратов рассказал об истории своей крымскотатарской семьи, о том, как удалось добиться разрешения на съемки фильма на крымскотатарском языке и поддерживает ли он создание крымскотатарской национально-территориальной автономии.

«Я на четверть крымский татарин, на четверть немец и наполовину украинец»

Мой прадед Максуд был купцом второй гильдии, торговал восточными сладостями и крымскими фруктами. Он всегда интересовался и занимался крымскотатарской проблематикой. Прадеда очень уважали и вокруг него всегда собиралась небольшая крымскотатарская община. Люди собирались в его доме, разговаривали на крымскотатарском языке, пели песни...

Прадед попал из Крыма в Харьков во время так называемой ненасильственной депортации в 1861 году. Тогда из крымских земель большинство, а это около 200 тысяч человек, уехали в Турцию, а остальные — в Харьковскую, Полтавскую и другие не слишком заселенные области. Они имели возможность переселиться со скотом, со всем имуществом. Все было не так жестоко, как во время депортации 1944-го.

Максуд сначала поехал на службу в Петербург, где работал коноводом в царских конюшнях. Затем заведовал конюшнями в селе Хреново Рязанской области, где работал с орловскими рысаками. Когда заработал достаточно денег, вернулся домой и стал продавать сладости и фрукты.

Мой дед, крымский татарин, носил имя Лютфи Максудович, но все его называли Леонтий Максимович, чтобы легче было. Он не был похож на типичного татарина, потому что имел светло-рыжие волосы и светлые глаза. Дед никогда не афишировал, что был крымским татарином. Он закончил в Париже агрономический институт и работал агрономом, но впоследствии вмешался в революционную деятельность. Однако был не среди большевиков, а среди "боротьбистов", точнее, украинским эсеровцем — социалистом-революционером. Затем он вышел из партии (Украинская партия социалистов-революционеров, — ред.) и работал в совнархозе (в то время — Высший экономический совет), где занимал высокую должность.

В 30-х годах начались репрессии. К тому времени он дружил со Скрипником (Николай Скрипник — украинский советский партийный и государственный деятель. — ред.), большевиком, который был активным проводником украинизации. Когда застрелился Скрипник, спустя некоторое время, чтобы уберечь семью от репрессий, мой дед пошел в лесопарк и застрелился из наградного оружия.

В связи с тем, что вся семья держалась на его достижениях, так как дед хорошо зарабатывал и имел немало привилегий в обществе, мой отец имел возможность учиться в университете на филфаке, а мама — в медицинском институте.

После гибели деда Максуда мама вынуждена была пойти работать медсестрой, а отец — рабочим на Харьковский тракторный завод, где стал известным пролетарским поэтом. Для того, чтобы я не погиб с голоду, они вынуждены были отправить меня к прабабушке. Там я жил почти до шести лет. Потом меня привезли обратно в Харьков, где я и познакомился со своими крымскотатарскими родственниками.

Мой дед, крымский татарин, был женат на украинке — представительнице богатого рода Яцур, которые имели собственный сахарный завод. Ее отец — немец по происхождению.

Поэтому я на четверть крымский татарин, на четверть немец и наполовину украинец.

«По дороге в Азию деда Энвера застрелили и бросили в ту же могилу, которую он выкопал»

Наша семья поддерживала связи с родственниками в Карасубазаре (теперь — Белогорск, АРК). Моя двоюродная бабушка Мерьем брала меня из-под полтавского села и возила к родственникам на море. Там нас хорошо, гостеприимно принимали.

Помню, когда мне было пять лет и меня привезли в Крым, то двоюродный дед Энвер на арбе повез меня тайной дорогой через горы в Судак, чтобы я увидел море. До сих пор помню ту замечательную Генуэзскую крепость. Обгорел я тогда ужасно, и когда мы приехали домой, меня начали карапузом обзывать. Если перевести, то карапуз буквально означает «чернопуз».

Дед Энвер работал лесником в сказочном лесу Карасубазара. У меня было впечатление, что Мосфильм построил там декорации — невероятные, изогнутые деревья, которых я больше никогда в жизни не видел.

Во время войны дед Энвер всячески помогал советским партизанам. И уже после освобождения Крыма, когда началась депортация, его стали высылать со всеми крымскими татарами. Командир его отряда пошел в НКВД и пытался за него вступиться, говорил, что это наш человек, который помогал сражаться с немцами. Ему сказали, что если он будет защищать «изменников Родины», то вместе с ними отправится в Среднюю Азию.

Закончил он свою жизнь очень трагически. В Среднюю Азию крымских татар везли в вагонах для скота. Женщины стеснялись в закрытых вагонах «ходить до ветру» и часто умирали от разрыва мочевого пузыря. От удушья и голода дети умирали на руках у матерей.

Погиб дед Энвер в степи. Когда остановился поезд, мужчин, которые еще имели хоть какие-то силы, вывели на улицу и заставили копать могилы для погибших, чтобы не везти дальше трупы.

Мужчины копали яму, рядом стояли солдаты и грызли семечки. С вагона вышла женщина с полумертвым ребенком на руках. Головка опрокинута. Когда всех мертвецов положили в яму, солдат выхватил еще живого ребенка у матери и бросил вниз. Мой дед не выдержал и лопатой снес череп этом солдату. Деда Энвера застрелили и бросили в ту же могилу, которую он выкопал. Вот так с ним обошлись те, кому он помогал в войну.

О депортации мне в основном рассказывала бабушка Мерьем. Она имела двух дочерей — чернявую красавицу Фатьму и рыженькую Айше. Их обоих вывезли в Германию фашисты. К сожалению, их следы затерялись и до сих пор не известно, что с ними произошло.

Сама же Мерьем в 1942 году от голода вынуждена была идти в Крым. И только она дошла до Карасубазар, началась депортация. Ее также сослали.

Когда моя мама вернулась в Харьков с фронта, где она была в госпиталях, сразу решила спасти и вернуть Мерьем. Мама была наполовину немка, но имела очень удобную фамилию — Мартен, которое было на самом деле немецким, но, если поменять ударение, оно звучало как французское. Во время войны немецкое происхождение, мягко говоря, было непопулярно. Это ей помогло в освобождении родственницы. Она собрала документы, подтверждающие, что Мерьем не могла сотрудничать с немецкими оккупантами, потому что жила в Харькове. Таким образом, мама спасла не только бабушку, а и ее двух внуков.

Сам я во время войны попал в узбекскую семью. Они забрали на воспитание меня из детского дома в Самарканде. Это целая поэма о том, как я там жил. Там, в 1942 году я потерял свое крымскотатарское имя Эскендер, которое мне дал дед Максуд при рождении. Но меня все называли Сашей, потому так и записали в метрике.

«Мне пришлось пойти на хитрость, чтобы снять фильм на крымскотатарском языке»

Я всегда хотел снять фильм о крымских татарах. Однако в советское время это было невозможно, потому что отношение к крымским татарам было, мягко говоря, отрицательное. Я помню, как в 1949 году вместе с отцом — Игорем Муратовым, лауреатом Сталинской премии — нас не селили в отель в Ялте из-за неславянской фамилии.

И уже во времена независимой Украины мне все равно говорили: "Зачем тебе те крымские татары?" Это сейчас, после оккупации все полюбили крымских татар. В 90-е все было сложно. С одной стороны: «Здравствуйте, наши дорогие», а с другой — никаких прав. Об автономии и речи не было, Меджлис не признавали официально.

Кадры из кинофильма "Татарский триптих". 2004 год.

Чтобы снять «Татарский триптих», мне пришлось схитрить. Я взял три известные мне с детства новеллы Михаила Коцюбинского, посвященные крымскотатарским женщинам. Поскольку Коцюбинский — классик украинской литературы, то пожалуйста, снимайте. И таким образом, хоть и не сразу, потому что четыре года добивался этого, я получил возможность снять фильм.

В фильме все аутентичное, все настоящее. Как было на самом деле, так и снято. Главным образом играли крымскотатарские актеры. Ахтем Сеитаблаев и Эльмар Аблаев были у меня вторыми режиссерами и оба снимались, как актеры. В картине много Бахчисарая, неповторимые пейзажи Крыма.

«Татарский триптих» — это первый фильм на крымскотатарском языке, и пока единственный.

«Еще давно у меня была идея создания крымскотатарской автономии, но ее заплевали»

Когда начались события в Крыму, первое, что я сказал: какие у нас дураки в руководстве государства. Ведь в первые дни оккупации можно было многое сделать, но мы настолько были напуганы и не ожидали такой подлости от России. Это был период украинской растерянности. Тогда я на самом деле был по-настоящему зол.

После оккупации поехать в Крым, с которым у меня связаны воспоминания и в котором живут родственники, я не могу, потому что нахожусь в федеральном розыске РФ за участие в русско-чеченской войне. Я не сумасшедший, чтобы сейчас поехать в Крым.

Я поддерживаю создание крымскотатарской автономии. Еще давно у меня была идея, которая не нашла поддержки, чтобы после возвращения из депортации крымские татары заселили Бахчисарайский и Судакский районы. Чтобы сделали в пределах этой территории некий автономный округ. Именно на ту минуту. Но люди, что естественно, хотели поселиться туда, где лучше, — Симферополь, Ялта. Мою идею заплевали, а об этом я говорил и Рефату Чубарову, и другим. Если бы сплотились и сразу сделали так, то впоследствии можно было бы расширять границы округа, и сделать полноценную автономию.

Коллаж, на котором изображен председатель Меджлиса крымскотатарского народа Рефат Чубаров. Автор — Александр Муратов.

Я не говорю, что в крымскотатарской автономии должны жить только одни крымские татары. Однако стоит вспомнить, как до Второй мировой войны была Крымская автономия, где проживало много других народов, но все равно титульной нацией Крыма была крымскотатарская.

QHA