БАХЧИСАРАЙ (QHA) -

Через полтора-два часа Али сказал, что на улице уже светает, вскоре откроются киоски союзпечати и, наконец, мы ознакомимся с сообщением ТАСС. Он отправился за свежими газетами и вернулся с большой стопкой, содержащей по экземпляру каждого издания. Усевшись удобнее на кухонной скамейке, Али начал взволнованно читать сообщение. Мы встали перед ним и, так же взволнованно, слушали каждое произносимое им слово. Но голос Али стал срываться и, вскоре, он замолчал, уставившись в газету застывшим взглядом. Мы, как будто бы сговорившись, одновременно, потянулись к стопке и взяли по одной газете. На первой странице каждой газеты выделялось «Сообщение ТАСС». Мне казалось, что я готов к наихудшему его содержанию, но по мере прочтения, у меня перед глазами «поплыли круги». Они напоминали снежную лавину, скатывающуюся с гор. Видимо, так рушились мои последние надежды на скорое решение национального вопроса крымских татар. Растерявшись, я взял другую газету. Естественно, текст «сообщения» в ней был таким же.

Читайте также : История одной семьи в национальном движении (часть 1).

…Наиболее подлый метод воздействия на непокорные жертвы своего произвола, сталинской кликой применялся давно. Когда человек, даже под пытками, не соглашался выполнять прихоти палачей, то демонстративно подвергали репрессиям близких ему людей.

Тысяча крымских татар в Москве готовы были пожертвовать свободой, здоровьем и жизнью, что бы помочь своему народу.

Угрозы громыковской комиссии на нас не действовали, и она совершила беспрецедентный по своему цинизму шаг: нанесла удар по тем, за чьи права мы боролись. В сообщении ТАСС от 23 июня 1987 года, к абсурдным обвинениям, сфабрикованным в 1944-ом году, Громыко добавил душераздирающие подробности собственного сочинения. В духе печально известного периода большого террора, громыко в очередной раз оклеветал весь крымскотатарский народ:

-и тех, кто поддерживал нашу делегацию
-и тех, кто выступал против нас
-и тех, кто не интересовался национальным движением
-и, даже, тех крымских татар, которые уже умерли или ещё не родились.

Впоследствии получится так, что громыковское сообщение повлечёт результат, противоположный тому, на который рассчитывали его авторы. Даже те крымские татары, которые за десятилетия «застойного периода» подзабыли о трагедии своего народа, были втянуты в новую волну травли в качестве «предателей». Вопреки ожиданиям сталинских прихвостней, подавляющее большинство крымских татар не направили свой гнев на «экстремистов», а сами включились в борьбу за возвращение на Родину…

Какое то время, минут десять-пятнадцать, мы, молча, перечитывали сообщение. Затем, постепенно отходя от шока, стали обсуждать сложившуюся ситуацию. К приемной ЦК КПСС, в то утро мы приехали раньше обычного. Многие делегаты, к тому времени, уже находились там. Выяснилось, что телефоны многих квартир, в которых временно проживали делегаты, так же, как и у Тикиджи, не работали. Лишь тут я понял, что это дело рук специальных служб.

Читайте также: История одной семьи в национальном движении (часть 2).

…Впоследствии, отключения и включения используемых нами телефонов будут умело использоваться властями. Мы будем вынуждены прибегнуть к передаче срочных сообщений телеграфом, но и тут столкнемся с вмешательством спецслужб. Некоторые наши телеграммы будут доходить до адресатов с таким опозданием, когда содержащаяся в ней информация теряет смысл. Некоторые телеграммы затеряются. Более того, от имени инициативников будут рассылаться телеграммы с информацией и рекомендациями противоположного характера…

Невозможно описать душевное состояние многих делегатов, вызванное сообщением ТАСС. Были и слёзы, и обиды, но большинство настаивало на ответных, решительных действиях.

Узнать нашу реакцию на сообщение ТАСС пришло много иностранных журналистов.

Наши действия выглядели как митинг. Фрагменты этого митинга, беззвучная видеозапись выступления Эскендер агъа Фазылова, наиболее часто сопровождает и нынешние упоминания о московских событиях многих средств информации.
Я, по прежнему, руководствовался словами Андрея Дмитриевича Сахарова о том, что в Кремле идёт борьба между сторонниками и противниками перестройки. Мне казалось, что ситуацию сможет изменить встреча наших представителей с Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Я предлагал немедленно вернуться на площадь и добиваться заветного приёма.
Естественно, власти подготовились к отрицательной реакции делегатов. Прилегающие к приёмной ЦК КПСС кварталы были наводнены милиционерами. Их высокопоставленные руководители, полковники, генералы, и, даже, один из заместителей министра внутренних дел СССР, искали контакта с инициативниками.

Казалось бы, инициативники, накануне ратовавшие за уход с площади, надеясь на положительное сообщение ТАСС, теперь должны изменить своё мнение. Но этого не произошло. Они вели горячие дискуссии с представителями власти. Теперь, больше других, переходу на площадь противился Фуат агъа Аблямитов, Измождённый болезнью и переживаниями, он едва стоял на ногах.

Курировавший нашу делегацию генерал Мыриков привычно вступил в дружественную беседу с инициативниками. Теперь, к своему добродушному виду, он добавил подчёркнутое недоумение отрицательной оценкой делегатами сообщения ТАСС. Мыриков убедил Фуат агъа и часть инициативников в том, что необходимо письменно изложить несогласие с текстом. Он активно выступил посредником между инициативниками и сотрудниками приёмной ЦК КПСС. В результате нам выделили комнату, ручки, бумагу, копирку и, даже, печатную машинку. Инициативники, предлагавшие опровергать сообщение ТАСС находясь на площади, оказались в меньшинстве.

Инициативная группа составляла «Открытый протест» до конца дня. Мыриков и Молокоедов пообещали немедленно передать его руководству страны. Делегаты весь день провели возле приёмной ЦК КПСС, беседовали с представителями власти, журналистами и другими людьми.

В середине дня Сабрие Сеутова встретилась с одним из московских диссидентов, Валерием Сендеровым, и попросила его организовать вечером пресс-конференцию. Тот сказал, что времени для подготовки очень мало и вряд ли удастся обеспечить присутствие большого количества журналистов. К удивлению самого Валерия Сендерова, собравшиеся журналисты с трудом поместились в его квартире. Кроме меня, отвечали на их вопросы Решат агъа Джемилев, Рустем Сулейманов, Сабрие Сеутова и Софинар Джемилева.

После пресс-конференции к нам подошли двое мужчин и представились сотрудниками американского посольства.

…В телефонной книге города Москвы, из которой Джевдет агъа Къуртумеров выбирал инстанции для посещения делегатами, посольства выделялись отдельным разделом. Оттуда мы узнали, что в Москве существуют посольства некоторых союзных республик. Имели место безрезультатные встречи делегатов с посольствами Украинской и Белорусской ССР. Попасть в посольства зарубежных стран, даже представляющих «социалистический лагерь», делегатам не позволяли кордоны советских милиционеров. Приходилось оставлять пакеты документов охранникам для передачи сотрудникам посольств. Пакеты документов обновлялись и комплектовались Куламетовым Зекки и являлись одинаковыми для любых представителей общественности, включая иностранных послов. Мы не считали противозаконным их информирование о крымскотатарской проблеме…

Читайте также: История одной семьи в национальном движении (часть 3).

 Должность Шона Бирнса «первый секретарь…», по аналогии с секретарями и секретаршами советских учреждений, мне показалась мизерной. Его напарника, Дена, я не запомнил ни должность, ни фамилию. Мы поблагодарили их за соучастие, проинформировали о положении дел и попросили привлечь внимание руководства США к крымскотатарской проблеме.
Впоследствии, мы встречались с сотрудниками американского посольства ещё несколько раз. Общение с ними ничем не отличалось от общения с журналистами, правозащитниками и другими людьми, интересовавшимися крымскотатарской проблемой. Мы знакомили их с новостями о положении дел и просили максимально распространять полученную информацию среди общественности. Никаких советов, рекомендаций и, тем более, указаний о поведении нашей делегации от сотрудников американского посольства не было.

Почему то, советская пропагандисткая машина выделила наши встречи с американскими дипломатами из огромного количества других встреч.

Видимо, основываясь на информацию из советских источников, Юрий Бекирович Османов расценил наши встречи с американскими дипломатами как некую провокацию, поддавшись на которую, мы испортили работу, проведённую в Москве.
Благодаря абсурдным выдумкам советской пропаганды, история с Шоном Бирнсом получит интересное продолжение.

 

                                                                                        ***

К нашему возвращению на квартиру Тикиджи, вечером 24 июля, телефон уже работал. Всю ночь я разговаривал с инициативниками из различных мест проживания крымских татар.

Возмущённые сообщением ТАСС, мои собеседники говорили о необходимости активизации действий в Москве и «на местах». Количество крымских татар, желающих выехать в Москву, резко увеличилось.

Утром 25 июля делегаты уже с трудом помещались между зданиями приёмной и народного контроля, и мы перешли на расположенный рядом бульвар Ногина.

Несмотря на отсутствие подготовки, здесь же, прошёл митинг. Теперь мало кто сомневался в необходимости добиваться приёма Горбачёвым. Выступающие рассказывали о реакции соотечественников, возмущённых сообщением ТАСС, и призывали делегатов к решительным действиям.

К моему удивлению, генерал Мыриков, привычно участвующий при обсуждении нами дальнейшего плана действий, легко смирился с нашим намерением перейти на Красную площадь. Он лишь попросил не переходить за пределы предыдущей демонстрации.

Выстроившись в стройную колонну, делегаты пошли в сторону Красной площади. Милиционеры всячески способствовали продвижению колонны, освобождали наш путь от автомобилей и пешеходов. 


 

Не доходя до собора Блаженного, мы упёрлись в милицейскую цепь и, не пытаясь преодолеть её, расселись на камни. Кремлёвские куранты пробили 12 часов.

 
Мы уведомили представителей власти о том, что не покинем площадь до тех пор, пока представителей крымских татар не примет генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачёв. Готовясь к длительному ожиданию, особое внимание мы уделяли внутренней дисциплине среди демонстрантов. «Комендантом» избрали Эльдара Ахтемова. Накануне, он рассказал мне,  каким необычным образом присоединился к делегатам. Живя в Сухуми, Эльдар работал заместителем директора большого санатория. Случайно, слушая новости по запрещённым в Советском Союзе зарубежным радиостанциям, он узнал о демонстрациях крымских татар в Москве. Естественно, в середине лета, работы в санатории было намного больше, чем обычно, о трудовом отпуске не могло быть и речи. Несмотря на это Эльдар собрал друзей и вылетел в Москву, что бы внести свой вклад в святое дело. Теперь Эльдар оберегал делегатов от провокаций, фиксировал группы, покидающие площадь, что бы убеждаться в их благополучном возвращении и выполнял множество другой ответственной работы.

К долгосрочному пребыванию готовились и опекающие нас правоохранители. Их количество, изначально превышающее количество демонстрантов, продолжало возрастать. Видимо, они учитывали информацию о множестве крымских татар, направившихся в Москву после сообщения ТАСС.

Вокруг демонстрантов расположили множество различных автомобилей. Их парковали настолько плотно друг к другу, что даже одиночные пешеходы могли пройти к демонстрантам лишь в отведённых для этого местах.
 

 


Позже стало известно о массовых задержаниях крымских татар, направлявшихся в Москву. Тем не менее, к нам постоянно примыкали вновь прибывающие делегаты.

Демонстрация имела огромный эффект. Ставшая известной всему миру крымскотатарская проблема интересовала представителей всемирно известных СМИ и людей, небезразличных к происходящим в обществе процессам. Они постоянно подходили к демонстрантам за свежими новостями.

Около 15 часов Мыриков сказал, что с представителями демонстрантов хотят встретиться корреспонденты ТАСС. Многие демонстранты выразили своё мнение о проклятом агентстве. Если бы корреспонденты услышали бы хотя бы часть высказанных в их адрес эпитетов, то, наверное, сами бы отказались от встречи. Но дипломатичный Мыриков продолжил переговоры с ветеранами национального движения и, вскоре, на встречу с корреспондентами ТАСС отправились Амза агъа Аблаев, Таир агъа Измайлов и Сеитумер агъа Эмин. Несмотря на то, что все они являлись участниками ВОВ, корреспонденты ТАСС пытались доказать им правдивость своего «сообщения».

Читайте также: История одной семьи в национальном движении (часть 4).

Рассказ наших представителей о беседе с корреспондентами ТАСС окончательно возмутил делегатов. Ко мне подошла большая группа инициативников, около двадцати человек. Они стали высказывать неудовлетворение подобным форматом демонстрации. «Раз наши противники так нагло врут в прессе, то представляете, какая информация докладывается Горбачёву» говорили они. Настораживало и то, с какой лёгкостью власти согласились на заблокированную со всех сторон демонстрацию. К тому же, поступала информация о том, что существуют крымские татары, положительно оценившие сообщение ТАСС. Всё это побуждало моих собеседников действовать так, что бы исключить возможность предоставления информации о «довольных татарах». Они тут же предоставили план, как прорвать милицейские заслоны, раздвинуть заграждающие путь автомобили и расположиться у мавзолея.

Не прошло и полу часа, как в сторону собора Василия Блаженного прибыли дополнительные силы милиции.
Мне с трудом удавалось удерживать ребят от поспешных действий. Договорились, в зависимости от обстановки, попытаться произвести неожиданный прорыв.

Из за сильной жары, потеряла сознание пожилая представительница из Новороссийска, Хатидже тата. Ей оказали посильную помощь врачи из числа демонстрантов. Подоспели и сотрудники дежурившей невдалеке «скорой помощи». Они предположили, что возможен тепловой удар, и больную необходимо госпитализировать. Хатидже тата категорически отказалась покинуть площадь.


 
Вскоре, ситуация повторилась с участницей войны, Зоре тата Феттаевой, прибывшей из Крыма. Она, так же, отказалась от госпитализации.

Воспользовавшись случаем, несколько делегатов попросили у сотрудников скорой помощи лекарства, которые могут вскоре пригодиться.

Инициативники уговаривали пожилых делегатов и женщин с детьми перейти в приёмную ЦК КПСС, либо проводить другую работу, не связанную с риском для здоровья. Как всегда, все они отказались от «привилегий».

Трогательной была реакция некоторых москвичей. Не являясь общественными деятелями, они усмотрели в сообщении ТАСС подзабытые сталинские нотки и прониклись сочувствием к трагедии крымскотатарского народа. Со слезами на глазах они подходили к нашим ветеранам, обвешанным орденами, угощали едой и предлагали всевозможную помощь.
Стихийно собирались группы москвичей, десятками человек, и выкрикивали нам слова поддержки.

Активно поддерживали нас представители национального движения казанских татар. Они предложили совместить свой митинг с нашим, привести сотни людей со своими лозунгами о проблемах казанских татар.

 

Присоединиться к нам со своими лозунгами предложили и еврейские активисты, добивающиеся свободного выезда из Советского Союза.

Посоветовавшись, мы отказались от предложений, так как не могли выработать механизм совместного принятия и выполнения решений о действиях демонстрантов.

Ближе к вечеру пришли проживающие в Москве Ферид агъа Зиядинов и Мансур Эбуталыпов. Мансур снимал происходящее на любительскую кинокамеру. Спустя десятилетия, я встретил его в Крыму. Мансур рассказал, что в суматохе событий, перепутал плёнки и повторно произвёл съёмку поверх сделанных ранее съёмок. К сожалению, бесценные кадры испортились.

                                                                           *** 

После того, как кремлёвские куранты пробили 17 часов, инициативники предложили делегатам встать в круг. Ремзи агъа Военный, делегированный из Ташкента, сообщил, что перед нами хочет выступить молодой парень, Юрий Иваницкий, прибывший из Украины. Тот рассказал, что несколько дней назад приехал в Москву, случайно прочёл сообщение ТАСС и заинтересовался крымскотатарской проблемой. Своё мнение он изложил в письме на имя Горбачёва. Юрий зачитал это письмо. В нём выражалась поддержка крымским татарам.

Читайте также: История одной семьи в национальном движении (часть 5).

Дискуссии продолжались более часа. Затем выступил я. Напомнил, что Демичев обещал решение нашего вопроса до 26 июля. Срок истёк, а мы не увидели ничего, кроме грязного сообщения ТАСС. Затем я прочёл произведение Амди Герайбая «Яш татарларгъа».

…Любовь к нему мне привил Таир агъа Измайлов, подробно разъясняя смысл каждого слова гениального произведения. Слова были актуальны в 1921 году, после «красного террора». Не потеряли они своей актуальности летом 1987 года. Сегодня, когда нашу Родину наводнила красно-коричневая чума, вновь есть необходимость в изучении великого классика.
 

ДЖАШ ТАТАРЛАРГЪА
Эй, хорлангъан, къуллыкъ эткен джигитлер, джаш татарлар!
Откъа, сувгъа, къангъа къаршы къаядай таш татарлар!
Бу фурсатта бизлер кене пармакъ тишлеп къалмайыкъ,
Халкъ сары май улешкен сонъ, бизлер торта алмайыкъ.
Биз заманны анъламасакъ, заман бизни анъламаз,
Куль тобеде айтышсакъта бизни кимсе дынъламаз.
Куль тобедай куль болыр да, кокке учып кетермиз,
Иш кечкен сонъ: «Вай, шай экен» дер де, пешман этермиз.
Романовлар, Николайлар бизни джоймакъ истеди,
Авуз ачып бир сёз айтсакъ, атеш сачты «сус», деди.
Татар кене тюрленмеди, алданмады, битмеди,
Бизни джоймакъ истегенлер макъсадына етмеди.
Бу топракъ топ парчаланса, ерни джувса дерьялар,
Бутюн дюнья откъа джанса, оксюз къалса керьялар,
Безлер кене татар болып, татар тюсли джатармыз,
Тарихларны акътардыкъмы — бу сёзлерге къанармыз.
Къошулсакъ да, чалышсакъ да, бир ишке баш болсакъ да,
Джатлар кирген къапыларгъа биз де кирип толсакъ да,
Кене ишчи, джалпакъ табан, къара татар, татармыз,
Бильмеймен мен, не куньгеджек бизлер янтыкъ сатармыз.
Ай сув джарыкъ, джол тахтадай, тюм-тюз болып тургьанда,
Халкъ джыйылып, сыр сырдашып, янъы яшав къургъанда,
Нечюн бизлер анда-мында къоркъа-пыса джуремиз,
Чалышкъангъа мыскъыл эте, я да дудакъ буремиз.
Халкъ той эте, биз саргъушмыз, юкъламагъа далгъанмыз,
Сув сыйырнынъ къаймагъындай уюшкъан да къалгъанмыз.
Козюмизни джалтыратып, къалтырай да турамыз,
«Кель, аркъадаш, кель!» – деселер, бизлер четте турамыз.
Аркъадашлар! Эгер бизлер шу къусурны корьмесек,
Халкъымызчюн чалышмасакъ, джан талашып джурьмесек,–
Бизлер, сойсыз, бузукъ къанлы, атсыз, джаяв татармыз,
Чыкъалмамыз бастырыкътан, биз эбедий джатармыз.
Къатты кучьли джаш татарлар, джыйылынъыз, айдынъыз,
Демесинлер джатлар бизге: «Йыгъылдынъыз, тайдынъыз».
Къошулдыкъмы – анълашырмыз, чалышырмыз, чалышыр...
Шайте-шайте бу ишлерге алышырмыз, алышыр.
Юксельтейик бу джашлыкъны – авеленсин, айлансын,
Бутюн татар – яшы-къарты бир къазыкъкъа байлансын.
«Ай, татарлар! Сиз дюньяны джутаджакъсыз», десинлер,
Бизлер кене багъырайыкъ: «Акъкъымызны берсинлер!»

Произнеся последние строки, я прошёл из центра круга в сторону мавзолея. Выйдя на край занимаемого нами круга, призвал демонстрантов, сцепившись под локти, образовывать цепь и двигаться к центру площади. Моё предложение было неожиданным, но подавляющее большинство делегатов тут же бросились формировать колонну. Я шёл в первом ряду. Рядом со мной, слева, шёл худощавый старик из посёлка Нижне Баканский Краснодарского края, имени которого я не знаю. В руке у него был большой кусок хлеба. Он уже держал соседей под локти, но не мог сцепить между собой занятые хлебом кисти рук. Бросить хлеб на землю старику не позволял уровень воспитания. Когда до столкновения с милицейским кордоном осталась пара метров, он забросил хлеб за пазуху своей рубашки и сцепил руки. Мы оттесняли милиционеров и продвигались к цели. Их количество на нашем пути увеличивалось, но мы продолжали продвигаться. Навстречу к нам двинулись стройные мужчины в гражданской одежде. Я и раньше видел их вблизи окружающих нас автобусов. Бросалась в глаза их тщательно начищенная обувь, выглаженные брюки и рубашки. Вероятно, что они являлись высоко квалифицированными бойцами одного из силовых специальных подразделений. Их группы вклинивались между милиционерами, разрывая противостоящую нам цепь. В отличии от милиционеров, силовики в гражданской одежде не вступали в толкотню с демонстрантами, а выдерживали небольшую дистанцию. Они наносили прицельные удары, применяли подсечки и другие приёмы, вырывали демонстрантов из цепи и бросали под ноги продвигающейся колонне.

Я упал. Спереди на меня продолжали сыпаться удары силовиков, а сзади демонстранты падали на упавших ранее соотечественников. Давка усугублялась, стало очень трудно дышать. Вдруг, я с ужасом обнаружил, что подомной лежит не подающий признаков жизни нижнебаканский старик. Опершись кулаками в землю у его плеч, превозмогая тяжесть упавших поверх меня людей, я отжался, выпрямив руки. От перенапряжения мышцы моих рук болели в последующую неделю. Старик глубоко задышал, с трудом перевёл через образовавшуюся между нашими телами щель руки к лицу. Затем он достал из заранее приготовленной упаковки таблетку и положил в рот. Я машинально спросил: «Сизге сув керек, гъалиба». Мой вопрос был крайне нелепым, потому что я не мог даже приподнять голову, что бы посмотреть, что происходит вокруг. Старик приоткрыл глаза и еле слышно произнёс: «Сагъ ол, огълум, керекмей. Аллахкъа шукур, эр бир шей яхши».
Постепенно давка ослабла. Поднявшись, я увидел генерала Мырикова, бегающего между милиционерами и демонстрантами, предотвращая столкновения.

Читайте также: История одной семьи в национальном движении (часть 6).

Ко мне подошел Рустем Сулейманов. Для того, чтобы иметь возможность проинформировать общественность о событиях, в случае ареста демонстрантов, он наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Рустем лучше других видел последствия провала моей затеи. Он эмоционально высказывал своё мнение: «…Из за тебя, чуть было не погиб грудной ребёнок. Если бы он попал под ноги демонстрантов, то его смерть была бы на твоей совести…». Мне нечем было возразить, Рустем был прав. Ведь я и сам вплотную столкнулся с вероятностью непоправимой трагедии. Но полностью отказаться от активных действий я не смог. Мне, по прежнему, казалось, что есть шанс переломить ситуацию. «Если сможем добиться приёма Горбачёвым, то национальный вопрос крымских татар обязательно решиться» думал я.

Делегаты оказали друг другу всевозможную помощь, оправились от последствий неудачного прорыва и продолжили демонстрацию. Неожиданно для силовиков, надёжно закрывшим путь к мавзолею, мы двинулись в противоположном направлении, в сторону гостиницы «Россия». Естественно, не собираясь покидать площадь, мы лишь подчёркивали своё несогласие с существующим положением. Заняв большую часть проезжей части перед гостиницей, мы остановились. Постепенно передислоцировались и милиционеры, создав вокруг демонстрантов новое кольцо.

На всю площадь гремели наши скандирования: «…Горбачёва Горбачёва… Родину Родину…».

Я бегал вокруг демонстрантов вместе с Мыриковым. Одновременно организовывал наибольшую эффективность демонстрации и предотвращал опасные эксцессы. В этот момент я зауважал Мырикова. Мне показалось, что он переживает за демонстрантов не только из за опасений от гнева начальства, но и из за своих человеческих качеств. Ведь за месяц тесного общения, он сдружился с нашими ветеранами и узнал многое о судьбе крымских татар. Он не препятствовал проведению демонстрации, предлагал всякую помощь в решении бытовых проблем, возникающих на площади.

Я предложил нижнебаканскому старику отправиться в Московскую квартиру для восстановления здоровья и сил. Ему было немногим более шестидесяти лет. Его внешний вид и одежда говорили о невысоком образовании и физическом характере трудовой деятельности. Но ответ старика поразил меня своей простотой: «Ольмеге асылда къоркъмайым. Халкъым ветанына кайтып оламайджагъындан къоркъам.». Сказано это было без малейшего пафоса, как нечто, само собой разумеющееся.
Сафинар Джемилева, Сабрие Сеутова и Зоре Аметова раздавали демонстрантам вновь изготовленные транспаранты и распределяли их по периметру так, что бы со всех сторон были понятны наши требования.

…Большинство транспарантов писал делегированный из Янгиюля Али Хамзин. Делал он это на квартире супругов Лаутов. Диссиденты, Александр Павлович и Сима Борисовна предоставили кров десятку делегатов и оказывали всевозможную помощь,
Накануне, при согласовании текстов транспарантов, между инициативниками возникла дискуссия об одном из них: "Родина или смерть!". Фуат агъа Аблямитов и Эскендер агъа Фазылов посчитали, что текст может трактоваться двусмысленно, как угроза чужой жизни. Да и само слово «смерть», по их мнению, не сочетается с ненасильственными принципами нашего движения…
Находясь под впечатлением от уровня патриотизма окружающих меня соотечественников, я спросил у Софинар: «Бизим транспарант янынъдам?». Она сразу поняла вопрос и протянула аккуратно сложенную белую ткань. Я взял ткань за верхние уголки, развернул её, вытянув в стороны руки на уровне груди и, наклонив вперёд голову, посмотрел на большие чёрные буквы. Несмотря на то, что мне заранее был известен текст, транспарант произвёл на меня очень сильное впечатление. Ко мне подбежал крепкого телосложения парень, лет двадцати пяти. Кажется, он был из Ичкинского района Крыма. Мы встали рядом, плечом к плечу. Одной рукой каждый из нас держал транспарант, а второй рукой обнимал плечи другого.

…Впоследствии, я видел этого парня почти на всех протестных акциях, проводимых нами в Крыму, но не догадался спросить его имя…

 Так же, под впечатлением от увиденного транспаранта, вокруг нас столпились десятки демонстрантов. Без никакой подготовки и предварительной договорённости, они подняли нас на свои плечи и медленно кружили, демонстрируя транспарант во все стороны. Удержать равновесие было трудно и, чтобы не упасть обоим, мой напарник передал транспарант мне и спустился помогать демонстрантам, находящимся на земле.

Мне удалось удержаться, усевшись на плечи одного из демонстрантов.

Через некоторое время, Зоре Аметова поднялась на плечи моего брата, Феми, и присоединилась ко мне, держать транспарант.

…В последующие десятилетия, Феми и Зоре будут с удовольствием шутить о том, что она уже никогда не слезет с его плеч. Они полюбили друг друга, создали прекрасную семью и воспитали троих сыновей…

Вскоре Зоре спустилась вниз. Демонстранты сняли с меня обувь, я встал на их плечи ступнями. Часть из них поддерживали меня, дотянувшись руками до колен. В таком положении мне удалось держать равновесие до наступления полной темноты. Таким же образом, демонстранты подняли на высоту ещё несколько транспарантов.
Кадры этого момента демонстрации облетели страницы многих всемирно известных СМИ. Лозунг «Родина или смерть» стал символом национального движения в тот период.
 

                          Москва, Красная площадь. 25 июля 1987 года.

                                                            ***

Кремлёвские куранты пробили 20 часов. К демонстрантам подошла группа чиновников и сообщила, что с нами хочет встретиться министр внутренних дел СССР Власов. Прибывший накануне из Къарасубазара Эльдар агъа Шабанов воскликнул: «…В Крыму продолжают ущемлять права крымских татар. Для того, что бы подчинённые Власова прописывали их на общих основаниях, не обязательно проводить переговоры…». Демонстранты ответили громким скандированием: «…Горбачёва Горбачёва…».

Чиновники ушли, но вскоре вернулись и сообщили, что с нашими представителями хочет встретиться Демичев. Услышав печально известную фамилию, демонстранты вновь разразились скандированием: «…Горбачёва Горбачёва…»
Позже к инициативникам подошёл генерал Мыриков и попросил освободить проезжую часть. Аргументировал он это безопасностью демонстрантов от движущегося транспорта, и мы согласились.

Поздним вечером, после того как куранты пробили 22 часа, вернулась та же группа чиновников и сообщила, что с нами хочет встретиться председатель Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко. Его фамилия фигурировала в сообщении ТАСС, как председателя комиссии, занимающейся крымскотатарским вопросом. Я был уверен, что само сообщение являлось плодом деятельности этой комиссии, а Громыко являлся главным его автором. Знавшие об этом делегаты начали скандировать: «…Горбачёва Горбачёва…».

К моему удивлению, часть инициативной группы выступила за согласие на приём Громыко. Они приводили аргументы, уместные в обычной ситуации. Я пытался объяснить, что нам удалось поднять национальный вопрос крымских татар на самый высокий уровень. Несмотря на субботний день и позднее время, нам поступают предложения встреч со всё возрастающими по рангу руководителями страны. Наши надежды связаны с олицетворяющим положительные перемены Горбачёвым. Несмотря на это, почти половина членов инициативной группы ратовали за встречу с Громыко. Противникам встречи удалось аргументировать тем, что за последние дни количество делегатов увеличилось вдвое, а состав инициативной группы не корректировался. Решили поставить вопрос о встрече с Громыко на общее голосование. Без никакой подготовки и агитации, подавляющее большинство делегатов ответили оглушительным скандированием: «…Горбачёва Горбачёва…».

Ко мне подошёл Али Алиев и высказал недовольство тем, что я окончательно выбился из составленного им графика восстановительной диеты. Мои аргументы о том, что восстанавливаюсь уже почти полтора месяца, не подействовали. Он постелил на камни газету, разложил на ней воду, сок и кефир. В этот день к моему рациону прибавилось 100 грамм варённой гречки. Вряд ли она могла бы понравиться кому либо другому. Без соли, сахара, масла, лука и любых других добавок, сварена она была два дня назад и хранилась в чрезвычайно жарких условиях. Мне же показалось, что никогда в жизни я не ел такой вкусной еды. Софинар громко смеялась, глядя на то, как выглядит процесс моего ужина. Среди тысячи демонстрантов, окруженных ещё большим количеством милиционеров, я сидел на газете и, с невозмутимым удовольствием медленно смаковал еду.

Демонстранты расположились на мостовой. Спать не было ни условий, ни возможности, ни желания. Постоянно происходили дискуссии между демонстрантами и окружающими нас людьми. Время от времени прибывали новые делегаты. Встречи с ними сопровождались восторженными обменами информацией.

На рассвете, 26 июля, мы развернули транспаранты. Закипела бурная работа по информированию общественности о нашей проблеме.

Общение с представителями власти осложнилось. Теперь нам всё время угрожали, требовали покинуть площадь и согласиться на приём Громыко. Говорили о эпидемии болезней, о возмущённых москвичах, неких «люберах», «металлистах» и многом другом. Всякий раз демонстранты отвечали скандированиями: «…Горбачёва Горбачёва… Родину Родину…».

Подавляющее большинство делегатов было настроено очень решительно. Появлялись различные предложения о дальнейшем поведении, настойчиво обсуждался вопрос о массовом голодании. Забавно, что я всячески его затягивал. Меня самого сверлила мысль о сухом голодании, но эту идею я даже не озвучивал. Я боялся попасть в такую ситуацию, в какую два месяца назад сам ставил родственников и друзей. Было очевидным, что в случае принятия решения о голодовке, инициативники не смогут удержать от участия в ней делегатов со слабым здоровьем. Если же, при этом, власти проигнорируют требования делегатов, то нам придется уговаривать больных людей прекратить голодовку… Я надеялся, что поступят более приемлемые предложения, или ситуация измениться в лучшую сторону. Это оказалось очередной моей ошибкой. События пошли по совершенно неожиданному для меня сценарию.

Периодически делегаты вынуждены были покидать площадь по естественным надобностям. Наша группа насчитывала около десяти человек. Отойдя от площади, мы прошлись по прилегающим к ней кварталам, что бы изучить обстановку. Из телефона-автомата я сделал несколько звонков московским правозащитникам. Совершив какие то покупки и, закончив дела, мы направились обратно. На расстоянии 15-20 метров от основной цепи милиционеров, окружающих место проведения демонстрации, нас остановил милицейский наряд. Обычно, милиционеры проверяли паспорта и пропускали людей к демонстрантам. Мы предъявили документы. В этот раз проверка осуществлялась очень тщательно. Милиционеры не спешили возвращать проверенные паспорта. На груди одного из них висела трубка милицейской связи. Сквозь шумные помехи, я расслышал обрывки переговоров невидимых милицейских руководителей: «…объект у нас…»; «…задержите…». Мне довольно хорошо было видно место нахождения демонстрантов. Там не происходило эксцессов, шли обычные дискуссии. Не заметил я задерживаемых делегатов и вокруг площади.

Проверка продолжалась довольно долго и сопровождалась доброжелательным обменом мнениями о происходящих событиях. Через 10-15 минут милиционеры заявили, что не пропустят находящуюся в нашей группе Галину Рыжкову.

Эта молодая русская девушка с кристально чистой душой приехала из Краснодарского края. Проживая в станице Актанизовской, она немного знала о крымских татарах. В середине восьмидесятых, работая на строительном объекте в Анапе, встретилась с молодыми ребятами, составляющими костяк местной инициативной группы. Проникнувшись трагедией крымскотатарского народа, Галина, вместе с делегатами, приехала в Москву и плодотворно работала с первого до последнего дня.

Естественно, мы не оставили Галину, а вступили в горячие споры с милиционерами. Перепалка продолжалась очень долго, около полу часа. Я беседовал с милиционером, на груди которого висела трубка связи, предполагая, что тот является старшим группы. Из трубки послышалось: «…отбой…объект свободен…».

Тут же, прервав диалог на полуслове, старший милицейского наряда вернул наши документы и приказал подчинённым пропустить группу.

На площади ко мне подошли возмущённые демонстранты. «…Где ты пропадаешь?...В такой ответственный момент...Здесь такое произошло…Мы расходимся и идём на приём к Громыко…». Меня охватил шок. Мне хотелось, что бы всё сказанное оказалось шуткой. Но у некоторых делегатов на глазах были слёзы. Были и такие, что очень жёстко корили меня «за дезертирство».

Впоследствии, я специально опросил более пятидесяти делегатов. Все они были яростными сторонниками активных действий, но в тот день даже некоторые из них проголосовали за громыковский приём. Оказалось, что в одно и то же время, когда я покинул площадь, каждому из них довелось общаться с некими людьми, присоединившимся к представителям официальных структур, агитировавшим за приём Громыко. «Случайные» собеседники выглядели по разному. Мужчины и женщины различных возрастов, представлялись и правозащитниками, и журналистами, и сочувствующими, и любопытствующими. Их беседы начинались по разному. Они интересовались историей крымских татар и происходящими событиями, обменивались мнениями на различные темы. Всё отличалось лишь до того момента, когда речь заходила о предложении громыковского приёма. Дальше поведение всех их было стандартным: выражалось глубокое удивление. «…Кааак?... Вы хотите решить вопрос государственной важности, а сами отказываетесь от встречи с главой государства?... На западе вас не поймут. У них генеральный секретарь ничего не решает…Соглашайтесь на приём Громыко…» говорили они. При голосовании новоявленные «доброжелатели», чуть ли не физически, помогали делегатам поднять руку за согласие на приём.

Возможно, что когда ни будь всплывут архивные документы, свидетельствующие о специальной операции, блестяще проведённой одной из кремлёвских группировок, противодействующих решению национального вопроса крымских татар.
Кремлёвские куранты пробили 15 часов. Измождённые демонстранты начали покидать площадь. Характерно, что без никаких указаний со стороны инициативников или представителей власти, демонстранты «подмели» площадь руками, собрали весь мусор, включая окурки и обгоревшие спичинки.

                                                   ***                                          

После согласия делегатов на приём Громыко, основная часть инициативной группы отправилась с площади на квартиру Тикиджи, для обсуждения плана действий. Оттуда, по телефону, связывались с инициативниками, обменивались информацией и мнениями. Обсуждение затянулось до глубокой ночи и около пятнадцати человек остались ночевать. Не раздеваясь, мы, штабелем, улеглись на голый пол. Некоторые из нас положили под голову книги, вместо подушек. Глядя на нас, Эскендер агъа Фазылов, в привычном для него шуточном тоне произнёс: «И вот эти люди завтра будут встречаться в Кремле с главой Советского государства». Квартира задрожала от разразившегося смеха. Мы продолжали шутить. Наша надежда на положительный исход умирала последней.

Утром мы собрались возле приёмной ЦК КПСС. Для того, что бы удобнее было готовиться к приёму, Фуат агъа предложил не идти на площадь, а уединиться в отдельной комнате.

Выяснилось, что приём начнётся в 15 часов.

Каких либо ограничений для участников приёма власти не предъявляли. Мы составили довольно большой список, более двадцати человек. Единогласно приняли решение о том, что наши представители будут строить свои выступления в виде лаконичных вопросов к Громыко. Это могло бы вынудить его к разъяснению позиции руководства государства к проблеме крымскотатарского народа.

За пол часа до начала приёма нас пригласили в специальный автобус. Вместе с выбранными инициативной группой для участия в приёме делегатами в автобус вошёл проживавший в Москве Мустафа агъа Арифов. Он считал ошибкой то, что его нет в списке. «…Без меня вас обведут вокруг пальца, как слепых котят…» говорил он. Знавшие его инициативники придерживались противоположного мнения и категорически возражали против его участия в переговорах. Спор продолжался довольно долго и закончился тем, что Мустафа агъа вышел из автобуса. Милиционеры не вмешивались и даже не поторапливали избранников.
Провожающие нас делегаты выражали нам всяческую поддержку, произносили слова молитвы, желали успеха. Многие из них плакали от волнения. Я не ждал от приёма ничего хорошего, вполголоса спросил у сидящего рядом Фуат агъа: «Я бу «къыйыш авуз» селямлашмакъ ичун къолуны узатса - не япармыз?». Он промолчал, а несколько пожилых избранников гневно упрекнули меня в бестактном поведении.

Мы вышли из автобуса у здания президиума Верховного Совета СССР и вошли в его вестибюль. Нам предложили оставить лишние вещи. К моему удивлению, условия прохождения в приёмную были несравненно проще, чем условия месячной давности, при приёме Демичевым. Не было обыска, Сабрие Сеутовой разрешили взять собой довольно большую сумочку. По пути на третий этаж, Сабрие сказала мне, что у неё в сумочке есть магнитофон, предоставленный Валерием Сендеровым для записи приёма. Каждое движение делегатов находилось под пристальным вниманием спортивно сложенных людей. Произвести запись незаметно было бы невозможно. Да и качество записи в сумочке могло сильно ухудшиться. На ходу, посоветовавшись, мы решили не скрывать магнитофон. Сабрие отдала его мне, вместе с двумя запасными кассетами. Размерами магнитофон напоминал большую книгу средней толщины. Никак незапланированное нами стечение обстоятельств позволило беспрепятственно воспользоваться магнитофоном. В вестибюле здания о магнитофоне никто, кроме Сабрие, не знал. А в последующих помещениях сотрудники спецслужб подумали, что вопрос решён ранее. Им в голову не могло прийти мысль о том, что можно столь открыто пользоваться магнитофоном, без предварительного согласования.

Ровно в 15 часов нас пригласили в просторный зал, посреди которого стоял т-образный стол. Вскоре вошёл Громыко в сопровождении Демичева, Власова и человека, которого нам не представили.

К тому времени я уже бесконечно презирал Андрея Громыко за сообщение ТАСС. Тут, в сочетание к его перекошенной физиономии, я увидел его кривляющуюся походку. Подойдя к столу, он облокотился на него левой рукой, подчеркивая неестественную осанку и, как неуклюжий клоун, вскинул правую руку вверх. Мне показалось, что он вскрикнет: «Хайль Гитлер». Из его бормотания, я лишь расслышал: «…Всем общий привет…».

Вскоре я понял, что проблема с «рукопожатием» решилась сама собой и, к концу вступительных слов Громыко, немного успокоился. В наступившей тишине, я демонстративно поставил магнитофон на стол, щёлкнул клавишу «запись» и небрежно толкнул его в сторону Громыко. Стоявшие вокруг КГБэшники, около десяти человек, мгновенно приняли одинаковую позу, напоминающую тигров, приготовившихся к прыжку. Через минуту все расслабились, и Громыко предложил высказаться нашей стороне.

Согласно договорённостей, достигнутых нами между собой при подготовке к переговорам, выступил Фуат агъа. Он вкратце изложил проблему крымскотатарского народа и попросил Сабрие Сеутову зачитать Обращение крымских татар. Затем Фуат агъа продолжил. Он подчеркнул, что ранее представители крымских татар многократно встречались со всевозможными чиновниками, но те ссылались на недостаточную свою компетентность при решении столь сложного вопроса. И вот, наконец то, представилась возможность поставить вопрос непосредственно перед главой высшего органа государственной власти.
Громыко не ответил на вопросы, выдержал паузу и сказал: « Ну, кто ещё хочет выступить?».

Позабыв о предварительной договорённости, делегаты стали высказываться. К счастью, время приёма не было ограничено. Каждый делегат выступал столько, сколько посчитал нужным. В итоге, нам удалось и выслушать позицию Громыко, и задать ему все интересующие нас вопросы.

Несмотря на то, что я не ожидал от приёма ничего хорошего и крайне отрицательно относился к Громыко, меня поразила его столь бесцеремонное абсолютное хамство.

Четверо наших представителей являлись участниками ВОВ. Каждый из них подробно рассказал о своей судьбе, олицетворяющей несправедливость, совершённую против крымских татар.

Несмотря на это, Громыко начал свою речь с полной поддержки обвинений, выдвинутых против крымских татар в сообщении ТАСС. Он многократно подчеркнул, что каждый приведённый в нём факт «задокументирован». Затем Громыко однозначно высказался за оправдание поголовной депортации, ссылаясь на «тяжёлое военное время».

После первых же высказываний Громыко в моей голове началось смятение. Я понял, что чуда не произошло. Вся его речь состояла из грязного потока оскорблений и лжи. Особенно больно было смотреть на лица наших ветеранов. Громыко даже не потрудился разделить поведение различных групп крымских татар во время войны. В отчаянии, я обводил взглядом присутствующих и встретился со взглядом Власова. К тому времени милиция не предпринимала репрессивных мер против делегатов и, в моём сознании, ассоциировалась с добродушным Мыриковым. Невольно, я пожалел министра внутренних дел СССР. Ведь ему не повезло с фамилией. Я представил себе, сколько обид с детства он мог перенести от таких подонков, как Громыко, «за формирование Русской Освободительной Армии».

Послушав Громыко ещё несколько минут, я показал сидящему напротив Фуат агъа знаки с предложением встать и уйти. Он отверг моё предложение.

Из последовавших далее слов Громыко стало совершенно очевидно, что возглавляемая им комиссия не собирается решать наш национальный вопрос. Посыпались угрозы в адрес делегатов.

Я заметил, что кассета в магнитофоне закончилась, и заменил её. В это мгновенье меня посетила мысль: запустить магнитофон в презренную физиономию. Я прикинул: «…успею - не успею?... попаду – не попаду?...». Я сидел боком к Громыко, между нами сидело 6-7 делегатов. Взять магнитофон, встать, повернуться, размахнуться… Шансов не было. Как возле Громыко, так и вокруг нас, стояли готовые к неожиданностям кремлёвские телохранители. Наверное, поэтому я вспомнил о ненасильственных методах борьбы, о необходимости вернуть магнитофон Сендерову и о ценности производимых записей.
После окончания речи Громыко, делегаты вступили с ним в дискуссию. Ответы Громыко мало отличались от выдержек из его вступительного слова.

Приём продолжался почти два с половиной часа и, всё это время стороны не могли найти взаимопонимания. Закончился он, как мне показалось, неудовлетворительно для всех участников переговоров.

Магнитофонная запись не включает весь переговорный процесс и имеет некоторую непоследовательность.
Я не знал возможностей электрических батареек магнитофона - какое время его работы они могли обеспечить? Продолжительность приёма, так же, не была известной. Хватит ли запаса кассет для полной записи? – можно было лишь предполагать. Для того, чтобы сохранить возможность записи ответов Громыко, я выключал магнитофон во время некоторых, чрезмерно длинных, выступлений наших представителей. На одном из этапов переговорного процесса, высказываясь за окончание прений для предоставления слова Громыко, я увидел, что на записываемой кассете осталось мало свободного места. Заменив кассету, я включил запись и предложил высказаться Громыко. Тот, в свою очередь, опять предоставил слово нашим представителям. Впоследствии, вновь  вставленная кассета полностью заполнилась, и я был вынужден воспользоваться остатками предыдущей кассеты.

Оригиналами записей суждено было воспользоваться лишь один раз. Сразу после приёма, Сабрие Сеутова и ещё пятеро наших делегатов отправились к Валерию Сендерову с магнитофоном и кассетами. Там, заранее, была запланирована пресс-конференция. Участников встречи с Громыко ожидало более двадцати корреспондентов всемирно известных СМИ. Был и первый секретарь посольства США в Москве Шон Бирнс.

Записи приёма произвели эффект информационной бомбы. Слушатели с трудом верили в то, что глава государства, считающийся опытным дипломатом, может произнести столько хамских глупостей.

…При следующей встрече, 28 июля, Шон Бирнс сказал, что хочет пригласить нас на празднование дня рождения своей супруги. «…На мероприятии будут присутствовать представители посольств многих стран. Все они очень хотят пообщаться с Вами о национальной проблеме крымских татар…» сказал он. Шон Бирнс попросил копии записей. Я признался, что в связи с нехваткой времени и ограниченными техническими возможностями, пока не имею копий. Он сказал, что располагает высококачественным двух кассетным магнитофоном с функцией скоростной перезаписи. Вызвался произвести для нас десяток копий, даже отказался от денег на кассеты. С Шоном Бирнсом и его напарником, Деном, нас познакомил Валерий Сендеров, поэтому, я верил им и отдал кассеты с оригиналами записи громыковского приёма. Проблема пришла с неожиданной стороны. В тот день власти приняли решение о силовом пресечении деятельности крымскотатарских делегатов. Больше я не виделся с сотрудниками посольства США. Вернуть кассеты не удалось.

К счастью, накануне, Рустем Сулейманов составил аудиоинформацию о состоявшемся приёме, добавив к имеющимся записям свои комментарии. Качество звука на перезаписанных кассетах уступало оригиналам, последовательность выступлений не была исправлена. Несмотря на это, аудиоинформация сыграла огромную роль в ходе дальнейших событий.

За последние сутки пребывания в Москве, удалось записать несколько копий с аудиоинформации. Они сохранились при насильственном выдворении и, уже в местах проживания, были размножены и широко распространены среди крымских татар во многих регионах СССР. Прослушавшие их крымские татары сразу понимали, что положительного решения громыковская комиссия не примет.

28 июля, с утра, делегаты собрались в Измайловском парке. Единственной группой, выполняющей работу, были делегаты, встречающие на вокзалах вновь прибывающих соотечественников. Молодые ребята из Новороссийска и Тамани, в меру своих сил, помогали прибывающим делегатам в поисках временного жилья и направляли их в Измайловский парк. Под впечатлением от сообщения ТАСС, крымские татары прибывали в Москву из разных концов СССР в большом количестве. Вновь прибывающие делегаты расспрашивали ранее прибывших соотечественников о последних новостях, но и те не знали результатов громыковского приёма. Весь предыдущий день они простояли возле приёмной ЦК КПСС в ожидании новостей и разошлись, не дождавшись окончания переговоров.

Действия делегатов в Измайловском парке являлись своеобразным митингом. Мы беспрепятственно общались с корреспондентами, правозащитниками и общественными деятелями. За происходящими событиями наблюдали высокопоставленные представители властей и силовых структур.

Выступив перед делегатами, участники приёма рассказали о его результатах. Мы понимали, что точную атмосферу переговоров могли бы передать записи, но звук нашей магнитолы был слишком слабым, а другой техники не было. Оценки результатов приёма были крайне отрицательными. Теперь, даже наиболее лояльные к властям члены инициативной группы выступали пессимистично. Весь день делегаты провели в парке, обменивались информацией и обсуждали обращения во всевозможные инстанции.
 
Один из выступающих выдвинул вопрос о целесообразности дальнейшего нахождения делегации в Москве. Больше других, против возвращения по домам выступили вновь прибывшие делегаты. Они наперебой рассказали, что все возмущены сообщением ТАСС. Не осталось ни одного равнодушного крымского татарина. «…Повсюду происходят протесты, и наиболее эффективной их формой считается нахождение в Москве…» говорили они.

Предыдущей ночью Фуат агъа составил обращение к главам государств. Это было его реакцией на громыковский приём. Делегаты приняли обращение единогласно.


 
Часть членов инициативной группы заявила о намерении покинуть Москву под различными предлогами. Оставшаяся часть была занята составлением документов, пресс-конференциями и всевозможными встречами. Делегатам же оставалось лишь наблюдать за этой унылой картиной в окружении бесчисленного множества силовиков. Было ясно, что долго так продолжаться не может.

Ближе к вечеру, приняли решение разойтись на ночлег, а на следующее утро вновь собраться в Измайловском парке для выработки дальнейшего плана действий.

Я, Софинар Джемилева, Сабрие Сеутова и ещё несколько инициативников отправились на пресс-конференцию. Среди десятков журналистов и правозащитников был и Шон Бирнс. Он пригласил нас на празднование дня рождения своей супруги и пообещал сделать для нас десяток копий магнитофонной записи. Мы договорились о встрече с ним вечером следующего дня на станции метро Бабушкинское.

Утром, 29 июля, делегаты вновь собрались в Измайловском парке. Начался обмен информацией и мнениями. Характерно, что все новости касались массовых протестов, проводимых крымскими татарами в связи с сообщением ТАСС от 23 июля. Протесты происходили в Средней Азии, Краснодарском крае, Херсонской и Запорожской областях, и, даже, в Крыму. Московская же инициативная группа, шокированная громыковским приёмом, претерпевала кардинальные изменения. Более половины её состава, включая Фуат агъа и Эскендер агъа, готовились покинуть Москву.

С пламенной речью выступил Рустем Сулейманов. Он рассказал о работе, проведённой в Москве за месяц. Я в это время стоял рядом с импровизированной трибуной и беседовал с Таир агъа Измаиловым, Амет агъа Абдурамановым и ещё несколькими ветеранами. Они уже приобрели билеты домой, взяли у Зекки Куламетова необходимые документы и мы согласовывали предстоящую им работу в Краснодарском крае. Вдруг мой слух обожгли слова Рустема Сулейманова. «…Не думайте, что инициативники уцепились за свои кресла… …Мы уезжаем, что бы предоставить возможность другим…». Делегаты недоумённо переглядывались друг с другом. Их поразила новость об отсутствии инициативной группы. Поднялся гул. Зекки спросил у меня: «Что происходит?». С таким же вопросом к трибуне продвигались многие известные мне своей активностью делегаты.
Я не готовился к выступлению, но, для того что бы успокоить делегатов, тут же поднялся на «трибуну» и рассказал о сложившейся ситуации. К тому времени, уже был сформирован костяк новой инициативной группы. Теперь она состояла из чётко обозначенных отделов, работу которых будут осуществлять пожелавшие взять на себя ответственность инициативники. Подробно описав предполагаемые функции структур и состав новой инициативной группы, я предложил пополнять его желающими работать людьми. Мне показалось, что делегаты не успокоились от моих слов, и я продолжил своё выступление. В какой то степени опережая события, я выдал поступавшие ранее предложения за принятые решения. Я сказал, что на завтра, 30 июля, намечено проведение демонстрации протеста перед зданием проклятого ТАСС. На послезавтра, 31 июля, намечено возложение цветов к памятнику неизвестного солдата у вечного огня на Красной площади. «Мы знаем какой национальности были многие солдаты, которых предпочли посчитать неизвестными» - сказал я. На последующие дни, 1 и 2 августа, являющиеся выходными, решено обратиться к соотечественникам и людям доброй воли во всём мире с предложением о повсеместном проведении акций протеста. Самим делегатам предполагалось эти дни провести на красной площади. Делегаты восторженно поддерживали мои предложения. Убедившись в том, что настроение делегатов исправилось, я пошутил: «С понедельника начнём посещать Центр Управления Полётами, чтобы проинформировать о национальной проблеме крымских татар вселенную». Затем я предложил всем разделиться на группы по 15-20 человек и выбрать руководителей в каждой группе. Делегаты рассредоточились вблизи от места проведения демонстрации, формируя группы.

Спустя немного времени ко мне подошли наши ветераны. Таир агъа Измаилов сказал, что они создали группу и попросил давать им наиболее сложные задания. Я растерялся и напомнил, что мы уже обсудили деятельность, предстоящую им дома. Амет агъа Абдураманов обнял меня и воскликнул, показывая на тысячу полных решимости делегатов: «Бойле джемааттан кетмек олурмы? Бизлер къаламыз». Дальнейшая наша беседа пошла в полушутливом тоне. Я сказал, что самым трудным заданием является обеспечение безопасности стариков, женщин и детей во время демонстраций. Попросил вновь созданную группу решать этот вопрос. Они же, напротив, сказали, что хотели бы прикрывать собою нас. «…Бизлер яшайджагъымызны яшадыкъ. Халкъымызнынъ келеджегини сакъламакъ керекмиз…» говорили они. Решили, что к следующему дню ими будет составлен письменный протест для вручения руководству ТАСС после демонстрации.

Ветераны восторженно смотрели на полных решимости делегатов и из их глаз текли слёзы гордости за свой народ. Я поцеловал руку каждому из стоявших рядом стариков. Так трогательно закончились наши разногласия в выборе форм протеста. Но нам не довелось осуществить намеченные мероприятия. Единодушная решительность делегатов и продолжающееся резкое увеличение их численности окончательно разрушили иллюзии властей о возможности затягивания решения нашего вопроса путём привычного обмана. К раннему утру следующего дня уже воплощалось решение властей о насильственном выдворении крымскотатарских делегатов из Москвы.

Согласно предварительной договорённости, вечером 29 июля, я, Фуат агъа, Сабрие Сеутова и Зоре Аметова встретились с Шоном Бирнсом. Было видно, что он чем то встревожен. Запланированное празднование дня рождения его супруги отменилось. Как сказал Шон Бирнс, из за неожиданного ухудшения её здоровья. Встреча происходила в вестибюле станции метро Бабушкинское. У меня сложилось впечатление, что вся окружающая нас толпа состояла из сотрудников наружного наблюдения силовиков. Среди них выделялся высокий парень с большим фотоаппаратом. С первого дня нахождения в Москве, наши действия фиксировались силовиками на фото и кино плёнки. Но, раньше, это не производилось столь открыто. В этот раз фотограф бесцеремонно фотографировал нас с различных расстояний и, даже, включал «вспышку». Я подумал, что это один из видов воздействия на американского дипломата. Шон Бирнс извинился за создавшуюся ситуацию и мы разошлись. Вечером следующего дня фотоснимок этой встречи был показан в программе «Время». Почему то, нашу встречу назвали конспиративной. Обводя кругами лица на фото, назвали фамилии Умеров, Аблямитов и Сеутова. Зоре Аметова отчётливо выделялась на демонстрируемой фотографии, но в сопровождаемом тексте её не назвали.

 Ещё днём, при обсуждении плана работы новой инициативной группы, новороссийские девчата рассказали об удивительной крымской татарке, предоставившей им кров. Около пятнадцати делегатов, совершенно бесплатно, жили в её просторной квартире. Решили основной части новой инициативной группы поселиться там для оперативного принятия решений. До поздней ночи мы обсуждали дальнейший план действий. Работа шла очень продуктивно. Поступало множество предложений, воплощение которых могло ускорить решение крымскотатарской проблемы. Обсуждения сводились лишь к выработке оптимальных путей осуществления поступающих предложений. Это было первым и последним совещанием нового состава московской инициативной группы.

Ранним утром 30 июля нас разбудил сильный и настойчивый стук в дверь. Вошли средних лет мужчина в прокурорской форме и двое милиционеров. Они долго проверяли паспорта делегатов, что то выписывали. Причиной столь раннего визита называли проверку паспортного режима. Затем они предложили делегатам транспорт для отправки в Измайловский парк. Завязалась дискуссия, но сторонам не удавалось даже выбрать тон для беседы. Силовики, привыкшие к беспрекословному выполнению своих предложений, не могли их как то аргументировать. Мы же, уже привыкли к лояльному общению с несравнимо более высокопоставленными чиновниками и настаивали на собственных планах. Девчатам надо было переодеваться и готовиться к митингу. Закончилось тем, что они просто вытолкали непрошенных гостей за дверь.

Вскоре я, с первой группой из 7-8 человек, вышел из дома. Прямо у подъезда нас встретила большая группа агрессивно настроенных милиционеров. Они сказали, что не позволят проведение демонстрации перед зданием ТАСС и предложили пройти в подготовленный транспорт, якобы, для следования в Измайловский парк. Нам с трудом удалось вернуться в квартиру. Мы заперли и забаррикадировали входную дверь.

Квартира располагалась на пятом этаже, всего этажей было около десяти. Окна квартиры выходили в разные стороны, и мы видели, что дом окружён большим количеством силовиков и специальной техники. Из за милицейского ажиотажа, вокруг дома собралась и огромная толпа любопытных москвичей. Мы приняли решение провести импровизированную демонстрацию прямо на квартире. Девчата собрали подходящие куски тканей, разорвали простыни и, губными помадами, написали тексты: «Позор ТАСС», «Нет геноциду крымских татар», «Восстановите Крымскую АССР» и другие. Делегаты вышли на балконы, развернули транспаранты и выкрикивали лозунги.

Началась бурная дискуссия между демонстрантами и находящимися внизу людьми. Вскоре к дискуссии присоединились и жители соседних квартир, через расположенные вблизи окна. Меня поразила доброжелательность большинства москвичей. Несмотря на то, что многие из них узнали о существовании крымских татар из сообщения ТАСС, они оживлённо интересовались нашим изложением истории Крыма. На каком то этапе дискуссии, мы попросили губные помады, для написания дополнительных транспарантов. К моему приятному удивлению, несмотря на то, что происходящее фиксировалось милицейскими кинооператорами, практически из всех соседских окон, сверху, снизу и с боков, нам протянули заветные тюбики. Часть тюбиков, бросаемых доброжелателями, мы не успели поймать, и они упали вниз. Из близко расположенных окон передали по нескольку тюбиков. Девчата восхищались тем, что многие губные помады были почти новыми и дорогостоящими. Мы выставили вновь написанные транспаранты и на тех окнах, где не было балконов.

Вскоре подъехала пожарная машина и начала выдвигать лестницу к нашему балкону. Лестница оказалась короткой, и пожарная команда собрала её обратно для устранения неполадки.

Демонстрация продолжалась около двух часов. Я бегал из комнаты в комнату, наблюдая за развитием событий. Квартира дрожала от наших скандирований, но драматическая развязка приближалась. Лестница пожарников уверенно потянулась к нашему балкону. Из за входной двери доносились требования открыть её и угрозы выломать дверь.

В очередной раз пробегая между комнатами, я, вдруг, услышал непонятное всхлипывание. Межкомнатная дверь была открыта до упора в боковую стену. Слегка прикрыв дверь, я увидел за ней молодую красивую женщину. Стараясь скрыть постигшее её горе, она забилась в угол, скрутившись, сидела на полу, уткнувшись лицом в колени и, еле слышно, плакала. «Это хозяйка квартиры» – сказали мне полушёпотом новороссийские девчата. Оказалось, что ещё до приезда делегатов, её муж попал в больницу с тяжёлой болезнью сердца. Теперь она переживала за то, что в случае возникновения проблем, его сердце может не выдержать.

Внутри у меня что то оборвалось. Мне стало бесконечно стыдно за то, что раньше не подумал о гостеприимных владельцах квартиры. Я подбежал к двери и попросил милиционеров не ломать её, сказав, что вскоре сами её откроем. Затем, с балкона, стал показывать пожарникам знаки о том, что демонстрация завершается и не надо ломиться в окно. Я бегал от окна к окну, призывая делегатов к окончанию демонстрации. Советуясь на ходу, делегаты собрались в одной из комнат, сели на пол, взяли друг друга под локти и начали скандировать: «…Ро ди ну… Ро ди ну…». Нас было около двадцати пяти человек, большинство составляли женщины. В комнату поместились не все, заполнился и прилегающий ко входной двери тамбур. Как только мы открыли дверь, в квартиру вломились обезумевшие от злобы милиционеры. Наше сопротивление сводилось лишь к тому, что бы подольше удержать друг друга в кругу и громче скандировать. Милиционеры выбирали близлежащую жертву и вырывали её из круга демонстрантов. Слышался звон бьющихся стёкол дверей. Меня, в числе первых, выдернули из рядов демонстрантов, но не повели вниз, а, на лестничной площадке, передавали из рук в руки, согласовывая какие то вопросы. Мимо, одного за другим, выводили делегатов. Вырвавшись из рук очередных охранников, я забежал обратно в квартиру, протиснулся между милиционерами и дотянулся до демонстрантов. Они, по своим головам, затянули меня в середину остававшегося круга. Таким образом, мне довелось ещё какое то время наблюдать за жуткой картиной. Вскоре очередь дошла до меня. В этот раз мои конвоиры были заранее определены. Четверо крепких мужчин жёстко скрутили меня и повели в лифт. Там, двое продолжали держать мои руки, а двое других стали демонстративно разминать мышцы. Один даже имитировал удары руками, ногами и головой. Было видно, что человек владеет приёмами рукопашных единоборств. Он задерживал удары в сантиметре от моего тела, так и не прикоснувшись ко мне. Я был чрезмерно расстроен драматическим развитием общей ситуации и абсолютно никак не реагировал на действия конвоиров. Внизу они посадили меня в машину, заполненную инициативниками. Через некоторое время к нам затолкали Сабрие Сеутову. Её тело было покрыто ссадинами, она стонала от боли. Характерно, что во время демонстрации она спала, и при расправе с нами её не было. «Где тебя так избили?» удивлённо спросил я. Она рассказала, что её избили в лифте. Судя по её описанию, это сделала четвёрка, накануне конвоировавшая меня.

…В последующие месяцы, находясь в Крыму, я пытался выяснить имя, адрес и телефон приютившей нас владелицы квартиры. По одной из версий, хозяйку звали Эмине, по другой версии – Эльмира. Было ещё несколько версий, которых я уже не помню, но никто, в то время, не смог подсказать мне их адрес или номер телефона. Затем, к своему стыду, я забыл о ней, не поблагодарив и не извинившись…

Нас привезли в отделение милиции, меня поместили в отдельной камере. Время от времени водили к каким то сотрудникам. Я покорно ходил по кабинетам, не вникал в составляемые документы, игнорировал их вопросы и ничего не подписывал. Для дальнейшего сопровождения, ко мне прикрепили двух сотрудников московского уголовного розыска. Ближе к вечеру нас привезли в аэропорт. Милицейское заведение аэропорта было обширным. Какое то время мы простояли в большом вестибюле, где сопровождающие меня сотрудники договаривались об уединённом помещении. Затем поднялись в небольшую комнату на втором этаже. До отправления самолёта оставалось более четырёх часов и, постепенно, я разговорился с МУРовцами. Им было по 40-45 лет, один имел звание майора, второй – капитана, одеты они были в гражданскую одежду. Они рассказали, что более месяца весь личный состав правоохранительных органов Москвы несёт службу в усиленном режиме. Лишившись отдыха, выходных и отпусков, большинство милиционеров озлобились на крымскотатарских делегатов. Они расспрашивали меня о нашем национальном вопросе и отношения между нами постепенно налаживались. В девятом часу вечера я попросился пройти в вестибюль, где ранее заметил включенный телевизор. Более месяца у меня не было возможности смотреть телевизор. Мне было интересно, как выглядят советские новости? Сначала МУРовцы не согласились, признавшись, что одной из поставленных им заданий, является исключение моих встреч с другими делегатами. Затем майор вышел и, вскоре, вернулся с разрешением о просмотре телевизора. Мы втроём сели на какой то возвышенный участок пола, похожий на подиум. Телевизор находился в противоположном конце вестибюля, и нам было хорошо его видно. Но вскоре вестибюль заполнили любопытные сотрудники милицейского отдела. Меня поразила разновидность их внешнего вида. Кроме сотрудников в милицейской форме и обычной гражданской одежде, было много экстравагантных людей. Они выглядели как бомжи, уголовники и проститутки, но, видимо, являлись сотрудниками милиции.

Люди, заполнившие просторный вестибюль смотрели на меня и выражали недовольство. Я сидел молча, делал вид, что смотрю телевизор. МУРовцы, как могли, старались разрядить обстановку. Было видно, что они пожалели о решении смотреть телевизор. Из собравшейся толпы близко ко мне подошёл наиболее агрессивный сотрудник в гражданской одежде. Жестикулируя руками  перед моим лицом он кричал; «…Я всё могу понять… предатели… демонстрации… Но как вы смеете оскорблять самое святое?… Вы справляете большие и малые естественные нужды прямо на красной площади…». Моё мировоззрение о святынях, в тот период, мало отличалось от мнения предъявлявшего претензии милиционера. Меня возмутила свежее выдуманная клевета. Я постарался опровергнуть её с практической точки зрения. «Мы находились на площади группой в много сотен человек, мужчин и женщин всех возрастов. Вокруг нас всё время присутствовали журналисты и общественные деятели. Нас окружали сплошные цепи милиционеров. Как вы себе представляете то, о чём говорите?» спросил я. Исход спора неожиданно решил пожилой милиционер, судя по всему, пользовавшийся уважением коллег. «Ерунда всё это.» сказал он. «Я стоял в оцеплении и видел, что татары – нормальные люди. Мне довелось сопровождать группу из их ветеранов войны и договариваться с охраной гостиницы «Россия» о посещении демонстрантами туалета.» Дискуссия разгорелась среди самих милиционеров. Теперь обвинявший делегатов в осквернении святынь милиционер оправдывался перед коллегами: «…Мне так рассказали… Я здесь не при чём…».

Некоторые милиционеры выразили удивление тем, что существуют крымские татары - ветераны войны. Я рассказал об участии крымских татар в ВОВ. Информация об этом широко распространялась в самиздатовских документах национального движения, я знал её наизусть. Цифры о количестве героев, их процентное соотношение к общему числу крымских татар и прочая общая информация мало о чём говорила моим слушателям. Но когда я упомянул Амет Хана Султана, они оживились. Все знали знаменитого лётчика, многие вспомнили о его крымском происхождении. Воспользовавшись создавшейся доброжелательной обстановкой, я рассказал об образовании Крымской АССР в 1921 году. Во время моего рассказа о достижениях Республики в народном хозяйстве СССР, раздалась знакомая всем мелодия, извещающая о начале советской информационной программы Время. Один из сотрудников добавил полный звук и все повернулись к телевизору.

В первом же сюжете диктор рассказал об «эстремистски настроенных лицах из числа крымских татар». Затем показали фотографию нашей встречи с Шоном Бирнсом в вестибюле метро, обвели кружочком моё лицо, называя фамилию. Потеряв всякий интерес к перешедшей к другим темам программе Время, разгневанные милиционеры повернулись в мою сторону. Не дав времени никому для комментариев увиденного, МУРовцы схватили меня за руки и быстро увели в комнату на втором этаже.
Около полуночи, меня, в сопровождении тех же МУРовцев, посадили в самолёт.

…Оказавшись в кресле самолёта, я заснул и увидел во сне то, что сейчас называется видео клипом. Знаменитый крымскотатарский певец, Февзи агъа Белялов, присущим ему красивым голосом, пел известную народную песню "Порт Артур". Слова были сильно изменены и касались событий последнего месяца. Сопровождался сон яркими сценами московских событий. Видения, сопровождавшие последние строки песни, я вспомнил спустя четверть века, на празднике «Хыдырлез» под Бахчисараем. Проснувшись от волнения, я пытался вспомнить сновидение. Как ни старался, ещё находясь в самолёте, я уже не смог воспроизвести в памяти значительную часть текста. Спустя годы подзабылся и остаток текста. Сейчас могу привести лишь некоторые его строки:

Не гузельдир Ветаным
Денъизлер ичинде Къырым
Не гузельдир Ветаным
Денъизлер ичинде Къырым
Эгер де Аллах къысмет этсе
Ветан ичун къурбан оларым
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Падишалар денъиштилер
"Перестройка" дедилер
Падишалар денъиштилер
"Перестройка" дедилер
Оларнынъ сёзюне ишанып
Татарлар Москвагъа кельдилер
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Къан киби къырмызлы мейданы
Комюрденде къара яланы
Къан киби къырмызлы мейданы
Комюрденде къара яланы
Даан да нелер япмакъ керекмиз
Уянсын душманларымызнынъ вижданы
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Бельким чаре олур
Сельби киби боюмыз
Агьлап къалды союмыз
Сельби киби боюмыз
Агьлап къалды союмыз
Къырымгъа къайткъан сон, бутюн халкъымызнен
Олур бизим джемаат тоюмыз
Агъламанъ анам, агъламанъ бабам
Инша Аллах, олур джемаат тоюмыз…

Через несколько часов мы приземлились в Краснодарском аэропорту. Там нас встречали руководители Краснодарского края. Со мной провели ряд бесед, заполнили какие то протоколы и, эскортом, отправили в Крымск в сопровождении части руководителей края. В Крымске многое повторилось. Ожидавшее нас руководство города, так же, провело со мной беседу о недопустимости правонарушений. Ещё раз составив соответствующие протоколы, сопровождавшие меня МУРовцы, представители руководства Краснодарского края и города Крымска, на трёх автомобилях, повезли меня домой, на улицу Лагерную, дом 103. В нашем доме не было телефона, на калитке не было кнопки звонка. Сама калитка, как и забор, ограждающий домовладение, представляли собой невысокий штакетник, в который невозможно было постучаться. Было около шести часов утра. Мы лишь вышли из автомобилей, не успели дойти до калитки, а навстречу бежала моя мама. Каким образом материнское сердце почувствовало мой приезд, не могла объяснить даже она сама. Начальник милиции Крымска, Ковтюшенко, шутливым тоном сказал: «Принимайте сына в целости и сохранности и больше никуда от себя не отпускайте». Мать обнимала меня, плакала от радости и, машинально, на родном языке, приглашала сопровождающих меня людей на «козь айдын къавеси». Они вежливо отказались и уехали.

Так закончились для меня московские события лета 1987 года.

QHA