СИМФЕРОПОЛЬ/АКЪМЕСДЖИТ (QHA) -

Любые попытки новой крымской власти уничтожить крымскотатарское национальное движение, запрещая Меджлис и оказывая давление на делегатов Курултая, заводя уголовные дела и проводя показушные суды, обыски и аресты, обречены на провал.

И не потому, что людям сверху придет какая-то разнарядка или указивка, или некто заставит выполнять приказы,  а потому что  национальное движение – это жизнь его активных и принципиальных участников, которые не мыслят свое существование вне движения.

Так  было во времена тоталитарного советского режима, когда крымским татарам запрещали возвращаться на родину, так и сейчас, когда за позицию и неприятие происходящего в Крыму, людей изгоняют из родного дома. И, наверное, в эти дни как никогда важно обратиться к истории и опыту переживших сложности советских тоталитарных времен.

И пусть все написанное выше не воспринимается, как высокопарные слова. Примером верности национальным идеям могут стать сотни судеб тех, кто связал себя с движением, в поступках, действиях, решениях оставаясь искренними в своих убеждениях.

Информационное агентство QHA представляет автобиографичную историю, написанную ветераном крымскотатарского национального движения Бекиром Умеровым, в который он рассказывает о членах своей семьи, соратниках, друзьях, участвовавших в правозащитном движении.

Мы, как СМИ, представившее площадку для автора, не ставили целью создание литературного произведения из поступившей к нам рукописи, не вносили правки и, по сути, не редактировали текст.

Все права на произведение принадлежат автору, который может дополнять работу воспоминаниями, новыми данными, а также вносить изменения.

Мы благодарны Бекиру Умерову за доверие, которое он оказал нам, прислав свою рукопись. С пониманием отнесемся и к тому, если эта история будет опубликована в других СМИ.

Начиная цикл данных публикаций, мы хотим призвать наших соотечественников, как можно больше делиться воспоминаниями, сведениями о жизненных событиях, рассказывать истории своих семей, которые, несомненно, имеют общественный интерес, а мы будем рады представить возможность для обнародования текстов, фото и видео.

Ведь история каждой крымскотатарской семьи – это индивидуальный сюжет для исторического романа, в котором отражаются глобальные события эпохи.

Редактор информагентства QHA Гаяна Юксель

                                                                        ***

Мои воспоминания не предназначены для отдельной публикации. Они представляют собой неоконченные черновики.

Чем больше историков, журналистов, общественных деятелей и небезразличных людей посчитают возможным использовать их в своих целях, тем лучше. Лишь бы сохранилась память о массовых подвигах, совершённых крымскими татарами в борьбе за возвращение на Родину.

Естественно, в моих воспоминаниях есть ошибки, неточности и упущения. Мною, не намеренно, упущены некоторые грандиозные события, тогда как подробно описаны ничего не значащие детали других событий. Так же, не намеренно, мною не упомянуты многие Герои, которых глубоко уважаю. Я планирую исправлять и дополнять свои воспоминания.

Любые замечания приму с благодарностью.
Всех, кто располагает информацией о событиях 1986-1990 годов, прошу поделиться.

                                                                                                                                                                               Бекир Умеров.

                                                                          ***

Я родился 3 декабря 1958 года в городе Маргилане Ферганской области Узбекской ССР. Жил в районе шёлкового комбината по улице Мира, в доме №29.

Национальное движение крымскотатарского народа наблюдал всегда, сколько себя помню. Младший брат моей матери, Зекки Кадыров, 1939 года рождения, был активным его участником. Он жил по улице Мира, в доме №31. Наши дома стояли рядом, межу дворами не было забора, и я часто видел собрания "джемаат топлашувы", собрания инициативников и обычную рутинную работу – составление и печатание документов, сбор подписей или писем.

Бывали у нас Мухсим агъа Османов, Юрий Бекирович Османов и другие инициативники, имён которых не знаю. Больше всех приходил Сейдамет агъа Меметов. Обычно, он печатал на машинке документы, а я и мои братья вертелись вокруг него, пытаясь чем-нибудь помочь. Караулили момент, когда Сейдамет агъа допечатает страницу, и гурьбой готовили новые листы в сочетании с копировальной бумагой. Угощали чаем и махали куском фанеры, обдувая с него пот. Сейдамет агъа много шутил, и нам нравилось с ним общаться.

Мой брат Феми, с младенчества обладающий поварскими способностями, угостил его печеньями, замоченными в сладком чае. Получилась своеобразная вкусная каша. Сейдамет агъа назвал кашу «чай шорбасы». Её легко было готовить и мы, дети дошкольного возраста, с удовольствием готовили и ели вместе с Сейдамет агъа блюдо собственного изобретения. Когда мы подросли, и даже спустя десятилетия, при каждой встрече Сейдамет-агъа с улыбкой напоминал нам о «чай шорбасы».

Летом 1967 года я застал Зекки-дайи и Сейдамет-агъа за сортировкой документов и писем. Национальное движение проводило петиционную кампанию к 50 годовщине Октябрьской революции. Люди подписывали всенародное обращение и писали индивидуальные письма. Я попросил у Сейдамет агъа разрешение написать письма от себя. Он дал образец, ручку, бумагу и конверты. Объяснил, что стандартный текст пишется Брежневу, Косыгину и Подгорному.

Проверяя написанные мною письма, Сейдамет агъа обнаружил ошибку и рассмеялся. Указывая должность одного из адресатов, в слове "Председателю" я пропустил 5-ю 6-ю и 7-ю буквы. Получилось "Предателю Совета Министров СССР...". Я только окончил первый класс, воспринимал это как глупую грамматическую ошибку. Но учитывая ярлык, навешанный властями на крымских татар, получалось "Сам дурак..."

                                                              ***

В сентябре 1967 года, когда вышел указ Президиума ВС СССР, который снимал с нас огульные обвинения и, формально, разрешал возвращаться на Родину, эта тема обсуждалась в каждой семье. Я учился во втором классе. Из тридцати учеников класса, более двадцати были крымскими татарами. На одной из "переменок" мой одноклассник, Абдурахманов Ружди, восторженно кричал: «…Урраа… Мы поедем жить в Крым… Диляра Меметовна (учительница в нашей школе) будет там нас учить на татарском языке…». Ружди находился спиной к двери и не видел, как вошла учительница, Мария Яковлевна. Я же чётко видел, каким ненавидящим взглядом она его пронизывала. Ружди стал изгоем в классе. Мария Яковлевна по поводу и без повода всячески его унижала, избивала, занижала оценки. Однажды погнала «сквозь строй»: приказала идти между партами, а ученикам взять толстые учебники и бить ими Ружди по голове. Он сделал несколько шагов. Некоторые одноклассники, не понимая того, что это не шутка, нанесли удары. Ружди в слезах выбежал из класса…

В классе были ученики, учащиеся слабее Ружди, но только его Мария Яковлевна оставила на «второй год». Он продолжил учёбу в другой школе.

Спустя 45 лет мне довелось работать вместе с Ружди. Как-то я спросил у него об этой истории. Он до мельчайших подробностей помнил множество издевательств, учиненных Марией Яковлевной, о которых я не знал, но об эпизоде, вызвавшем его проблемы, Ружди не помнил. Ведь Марию Яковлевну в тот момент он не видел, а разговоры о Крыме – дело обычное.

Мария Яковлевна Крадинова была моей учительницей все 10 лет. До пятого класса вела все предметы, дальше – русский язык и литературу, являясь классным руководителем. Она вела активную общественную деятельность. Обладая сильным характером, пользовалась определённым авторитетом,  помогала решать семейные, бытовые и другие вопросы. С ней считались ученики, родители, учителя, руководители школы и города. По слухам, в годы войны она была в Крыму, а в Керченских катакомбах погиб ее возлюбленный. Естественно, считалось, что путь в катакомбы немцам показали крымские татары, и она имела против нас личные счёты.

С первых дней учёбы моя первая учительница на переменках, как бы невзначай, спрашивала у меня и моих семилетних одноклассников: "...Вчера вечером сестра была дома или куда-то уходила?..." "У вас во дворе собирались люди?...", "...Ты видел тяжёлый чемодан, который таскают туда-сюда?..."...

Зачастую она приходила в гости к родителям учеников, часами беседовала на разные темы. Высматривая и выспрашивая информацию, Мария Яковлевна знала многое не только о своих учениках, но и об их родителях, соседях и родственниках.

Каждый год по два раза, 18 мая и 18 октября, происходил всплеск национального движения крымских татар. Появлялась информация о новых событиях, связанных с нашим национальным вопросом. Ходили легенды о траурном флаге, вывешенном на высоковольтной линии в городе Бекабаде. Активнее обычного обсуждались антитатарские действия властей в Крыму, репрессии против активистов национального движения…

Некоторые из этих событий происходили в Маргилане.

Ребёнком дошкольного возраста, в 1964 или 1965 году, с родителями я попал на собрание, посвящённое очередной годовщине образования Крымской АССР. Крымские татары собрались перед клубом шелковиков города Маргилана и пытались возложить цветы к памятнику Ленина. Милиция этому препятствовала, происходила толкотня. Одного из активных участников акции, пожилого мужчину, увешанного орденами и медалями, милиционеры повалили на землю и, схватив за руки, поволокли в «воронок». Сначала ветеран войны потерял сознание, а когда до «воронка» оставалось несколько метров, у него отвалился протез ноги. Милиционеры растерялись, но по команде начальства, уложили старика на пол между сиденьями «воронка», положили рядом протез и увезли в больницу. Я не знаю имени этого человека, но слышал, что ногу он потерял на фронте, являлся героем Польской Народной Республики…

                                                                          ***

Однажды, 18 мая, старшеклассники нашей школы пришли в школу в тёмной одежде, а многие - с чёрными повязками. Последовали многочисленные беседы всевозможных инстанций с учениками, их родителями и учителями. Я слышал, как соседи рассказывали о представителях ГорОНО, разъяснявших ученикам, что их родина – Узбекистан. Одна ученица возразила, что если бы родителей не депортировали, то мы бы родились в Крыму.

Не помню, в каком классе тогда учился. О национальном движении я знал многое, но не имел представления, откуда берутся дети. «Какие глупые старшеклассники – думал я - Если бы наших родителей не депортировали сюда, то мы бы достались узбекам.»

В 1974 году я учился в восьмом классе, а мой старший брат Ильми в десятом. Приближалась тридцатая годовщина депортации нашего народа. Надежда на скорое возвращение, связанная с указом от 5 сентября 1967 года, давно рухнула. Инициативники распространяли информацию о многочисленных гонениях, которым подвергались крымские татары, самостоятельно вернувшиеся в Крым. Велась петиционная кампания за прекращение произвола и решение крымскотатарского вопроса.

Ребята, живущие в районе шёлкокомбината города Маргилана, затеяли распространение листовок. Большинство группы составляли старшеклассники нашей школы. В начале апреля я увидел, как Ильми пишет листовки и присоединился к нему. Мы брали по четыре тетрадных листа, закладывали между ними копировальную бумагу и шариковой ручкой писали текст:

«Товарищи крымские татары!

Пусть каждый из вас задаст себе вопрос: люблю ли я свою Родину? Если да, то почему вы молчите? Неужели кровь ваших дедов и прадедов не зовет вас на Родину?

Вспомните 44 год, как страдали наши матери в холодных вагонах. Вспомните, сколько ваших братьев и отцов потерялись, не найдя свою семью!

Вспомните!

И если после этого вы будете молчать, то мы будем вправе назвать вас изменниками Родины!

Чтоб нам в глаза смотрели дети без огорчения и стыда,

Да будет всем на белом свете близка татарская беда!

КТБ».

Внимание обращали на отсутствие грамматических ошибок и твёрдый нажим, чтобы читался нижний экземпляр. О конспирации не задумывались. Родители думали, что мы делаем уроки.

18 апреля распространили первую партию листовок. У ребят не было плана действий, не распределялись группами по районам, не опасались прохожих. Кто-то мазал самодельный клей, кто-то наклеивал листовки. Отпечатки пальцев выявлялись без дактилоскопических приспособлений. Участвовали почти все одноклассники Ильми.

Шейхмамбет Османов, живший на соседней улице, имел художественный талант, о котором знали многие. Кроме текста, он наносил на листовки разные зарисовки: уходящие вдаль эшелоны, печальные лица стариков, женщин и детей, усатых красноармейцев. Подпись «КТБ» в его исполнении выглядела как красивый логотип.

Мне даже было жалко расставаться с листовками, выполненными Шейхмамбетом. Он был одним из авторов текста. У него были проблемы со здоровьем и, я думаю, лишь поэтому, впоследствии, следователи «не заметили» его почерк.

Заготовленных листовок оказалось больше, чем успели расклеить. Остатки раскидали по почтовым ящикам. На следующий день в посёлке все говорили о листовках.

Я помню, как возмущался Алиев Билял-агъа. Он жил рядом с нами, между нашими дворами не было забора. Не подозревая, что я и Ильми имеем отношение к листовкам, он высказывал нашему отцу оскорблённость тем, что кто-то усомнился в патриотизме крымских татар и напоминает о Родине. "Къырымны хатырламагъан бир кунюмиз олам???" - вопрошал он.

Через несколько дней во всех классах нашей школы изменили расписание уроков и, одновременно, провели контрольные диктанты. Мне показалось странным, что в восьмом классе проводится диктант. И в его тексте имелось множество знакомых из текста листовок выражений.

Ещё через несколько дней ко мне пришёл одноклассник, Черепанов Володя, живший недалеко от Марии Яковлевны. Он сказал, что Мария Яковлевна послала его за моими ученическими тетрадями и дневником. Какие тетради и для чего они нужны Володя не знал. Я дал ему всё, что нашёл.

Даже после этого мы не догадались затаиться, замести следы. Продолжали готовить листовки.

Позже выяснилось, что по всему городу Маргилану, более недели, ночами, под видом обычных граждан, дежурили оперативные группы. Было множество засад против нас. Не зная об этом, случайно, мы расклеили вторую партию листовок в первую же ночь, после снятия засад, 28 апреля.

На рассвете 30 апреля 1974 года в наш дом вошли около десяти сотрудников силовых структур, и предъявили санкцию на обыск. В ту ночь, за несколько часов до обыска, к нам приехал гость из Самарканда, Энвер эниште Омеров. Он тоже попал в список подозреваемых и подвергся проверке.

Особенно тщательно обыскивали школьные принадлежности. Изымали все ручки, карандаши, тетради. Нашли стопку копировальной бумаги. Часть её была новой, часть использована в разных целях, но были и листы, по одному разу использованные для копирования листовок. Такие копировальные бумаги сами являлись копией листовок, и это было то, что искали силовики.

Одновременно обыски производились в доме Зекки Кадырова, по адресу: улица Мира, 31 и соседей, Якубовых, проживавших напротив нас, по адресу: улица Мира, 28.

В кармане одежды старшего сына Якубовых - Якуба, нашли распечатанный на машинке информационный бюллетень.

Зекки-дайи повезло. По случайному стечению обстоятельств, это оказался одним из немногих дней, когда в доме не было печатной машинки и документов национального движения.

Меня, Ильми, отца, самаркандского гостя, Зекки-дайи и Якуба Якубова забрали в отделение милиции Маргилана.

Там уже была Мария Яковлевна. Позже подъехала классный руководитель Ильми - Людмила Михайловна. Допрашивали всех по отдельности. Главным вопросом, который хотели выяснить от меня и Ильми следователи - Кто из взрослых руководил нами и кто предупредил о засадах? Через несколько часов привезли Сулейманова Ильвера, нашего родственника, одноклассника Ильми, проживавшего на соседней улице. Он тоже не сказал следователям ничего нового. Особенно изощрялась в постановках вопросов Мария Яковлевна. Зная многие подробности о крымских татарах, проживавших в районе, и о нашей семье, она пыталась выдавить из нас информацию. Мне казалось, что всеми сотрудниками, участвовавшими в допросах, руководила она.

Один из следователей, почему-то, настойчиво увязывал последнюю строку отрывка из стихотворения Чичибабина «…Близка татарская беда» с нашей подписью «КТБ», расшифровав её как «крымскотатарская беда». «Какую беду для крымских татар готовит ваша организация?» - кричал он. Я пояснял, что беда с крымскими татарами произошла 30 лет назад, а подпись обозначает «Къырым татар балалары». По моей версии получалось, что не надо искать взрослого руководителя, потому что его не существует. Но, видимо, ему больше нравились своя версия, и этот разговор повторялся снова и снова.

Весь день они объясняли мне, что если не выдам организатора, то вернусь домой только через много лет, инвалидом и закоренелым преступником. Якобы, отца увезла скорая помощь с сердечным приступом, а мать потеряла сознание от переживаний. Вряд ли я их увижу живыми. О нормальном образовании, профессии, семейной жизни не стоит мечтать...

Когда следователи отвлеклись на Ильми и Ильвера, ко мне подошла Людмила Михайловна. Я почувствовал в её глазах сочувствие. Она погладила меня по плечу и сказала: «Вернёшься домой, скажи маме, чтобы погладила белую рубашку и галстук. Это общая ученическая форма на завтрашнем параде». Я недоумённо посмотрел на неё. Она твёрдо повторила: «Ты меня понял? Сегодня, когда вернёшься домой, скажи матери и отцу, с ними всё хорошо, чтобы приготовили одежду, в которой завтра ты пойдёшь на парад». Слова Людмилы Михайловны являлись для меня спасительным глотком воздуха в столь трудную минуту.

Позже выяснилось, что она выходила из отделения милиции пообедать и нарвалась на крымских татар, собравшихся у входа. Это были родственники задержанных, активисты национального движения и небезразличные люди. Некоторые из них приняли Людмилу Михайловну за Марию Яковлевну и стали высказывать упрёки. Пожилая родственница Якуба Якубова кричала: "Ты зарабатываешь медали на нашем горе..." Мои родители оградили Людмилу Михайловну от незаслуженных нападок.

Ближе к вечеру меня с Ильми завели в отдельную комнату и оставили вдвоём. Ильми предложил говорить, что я ничего не знаю о листовках. Я сказал, что уже признался и полушутя сказал брату: "Давай скажем, что Мария Яковлевна руководила нами и предупредила о дежурствах и западнях, устраиваемых против нас».

Через какое-то время в комнату вошёл отец. Мы обрадованно бросились к нему. Он обнимал нас и жестикулировал руками у головы. Видя, что мы не понимаем его жестов, отец сказал открыто: «Эр шейни динълеп, сакълы микрофондан язадырлар. Арткъач лаф айманъ»

Около 9-и часов вечера задержанных освободили. Нас ждали более пятидесяти человек.

Утром, возле школы, меня встретил Сейдамет-агъа Меметов, он жил недалеко. Мы тепло поздоровались, поговорили о том, о сём, даже пошутили о «чай шорбасы». Он пожелал всего хорошего, сел на велосипед и уехал.

В тот день Сейдамет агъа подвергся нападению, ему нанесли сильный удар тяжёлым предметом в висок. Он потерял сознание и находился в коме 10 дней. Зекки дайим все эти дни находился возле Сейдамет агъа в больнице, ухаживал и берёг от повторного покушения. Однажды Зекки дайим вернулся домой и рассказал, что Сейдамет агъа пришёл в сознание, приоткрыл глаза и с трудом, чуть слышно произнёс первые слова: «Балаларнынъ иши не олуп битти?»

Следствие длилось более месяца, пока не закончился учебный год.

Как только я сдал выпускные экзамены восьмого класса, меня, маму и отца вызвали на заседание комиссии маргиланского горисполкома по делам несовершеннолетних. Члены комиссии, около десяти человек, задавали обычные вопросы - "Как учишься? Какие предметы любишь? О чём мечтаешь?..." Пожилая женщина неузбекской национальности спросила: "Если вернуть время назад, повторил бы я то, что сделал?". Я ответил, что распространял бы листовки более осторожно, не оставляя следов. Она удивлённо сказала:"Ты же комсомолец. Какую клятву давал?». Я ответил, что клялся любить родину и бороться за справедливость. Она сказала, что наша родина - Советский Союз. Я сказал, что Крым находится на территории Советского Союза.

Перепалку прервал председатель комиссии, средних лет узбек. Он стал упрекать отца в том, что неправильно меня воспитал. Отец ответил на узбекском языке: «Когда твой старший брат с винтовкой ворвался в мой дом, чтобы выбросить на чужбину, я был подростком. Если узбеков поголовно выселят за тысячи километров, половину народа убьют, как ты тогда будешь воспитывать своих детей?» Председатель растерялся, взял со стола готовое решение комиссии и зачитал его. Меня приговорили к принудительному обучению в Самаркандском изолированном спецпрофтехучилище, то есть, в детскую колонию для малолетних преступников.

Мы хотели получить решение, но председатель сказал, что сможет его дать после того, как текст распечатает секретарь и подпишут соответствующие должностные лица. Несколько часов мы просидели, ожидая решения. Секретарь говорила, что оно ещё не готово. Отец увидел, что она печатает другие документы и спросил - где решение по нашему вопросу. Секретарь призналась, что не начинала его печатать, так как ей не дали текст. Никого из членов комиссии и руководства горисполкома в здании уже не было.

В последующие дни мы много раз приходили за решением комиссии, чтобы его обжаловать, но оно оказалось "засекреченным".

В то же время четыре раза назначалось и отменялось судебное заседание по делу о листовках.

В такие дни к зданию суда стекались люди, чтобы поддержать нас. На переговоры с государственными обвинителями и судьями ходил Мухсим-агъа Османов. Он был слепым, но отсутствие зрения с лихвой компенсировалось. Об уникальных способностях Мухсим-агъа ходили легенды. Незадолго до истории с листовками, отец рассказывал, как возил Мухсим-агъа на встречу инициативников под Кокандом. На протяжении пути, более ста километров, он не только указывал дорогу, но и предупреждал о ямах, подсказывал, как лучше их объехать.

22 июля инициативники добились встречи с руководством Ферганской области по поводу нашего дела. К первому секретарю обкома Шамсутдинову, вошли я, Ильми, Ильвер и Мухсим-агъа с супругой, Лиля-тата Османовой. Шамсутдинов долго разъяснял, как хорошо мы живём, пользуемся благами, которые предоставило государство и вместо благодарности - клевещем на советский строй. Ответил ему Мухсим агъа, детально разложив суть национального вопроса крымских татар. Шамсутдинов сначала реагировал очень агрессивно. Перебивая, кричал: "Да как вы смеете...Что вы себе позволяете... Не забывайте где находитесь..." Даже был момент, когда его помощники хотели схватить Мухсим-агъа. Помощников оттолкнула Лиля-тата.

Под натиском аргументов Шамсутдинов менялся на глазах. От агрессии не осталось и следа. Он стал просить: "Ну придерживайтесь, пожалуйста, каких-то рамок" а далее, вообще, начал оправдываться: "Ну что мы можем поделать... От нас ничего не зависит..." С трудом прервав выступление Мухсим агъа, Шамсутдинов сказал, что опаздывает на самолёт и подвёл итоги: "Не будем ломать жизнь детям. Пусть учатся и живут нормально. Только очень прошу решать национальный вопрос крымских татар за пределами Ферганской области, на соответствующем уровне».

Из выступления Мухсим агъа мне запомнился эпизод о приёме в шестидесятые годы крымскотатарской делегации высокопоставленными представителями руководства Советского Союза. Когда, то ли Микоян, то ли Георгадзе, врали, что Крым перенаселён и поэтому нет возможности вернуть крымских татар, наши представители преподнесли им свежий плакат, сорванный в одной из центральных областей России. «Приглашаем жить в солнечный Крым» назывался плакат. Переселенцам обещались бесплатные дома, солидные суммы «подъёмных» денег, провоз имущества и многое другое. Представители власти растерялись, прервали приём, забрали плакат и пообещали разобраться.

Разобрались с нашими делегатами, подвергнув их репрессиям…

Кажется, в 1975 году, Сейдамет агъа осудили по абсурдному обвинению.

Работая рабочим на стройке, в обеденный перерыв, он взял из строительного мусора несколько кусочков деревянного штапика, чтобы обить стёкла на домашнем окне. Не подозревая, что за это могут пришить дело, привязал штапики к раме велосипеда и работал дальше. Следили за ним давно, криминала найти не могли. Видимо, потеряв надежду вообще найти криминал, воспользовались данной ситуацией. Приехала милицейская оперативная группа. В несколько раз завысили длину привязанных к велосипеду штапиков, оценили строительный мусор значительно дороже новых штапиков и получилось хищение государственного имущества на пятьдесят с половиной рублей. Сейдамет агъа приговорили к двум годам заключения, которые он отбыл от звонка до звонка.
 

                                                            ***

Я окончил школу и в 1977 году поступил на строительный факультет Ферганского политехнического института.

В 1982 году было известно, что выпускников крымскотатарской национальности из учебных заведений распределяют «на отработку» в Аккурганский район Джиззакской области для создания некоего национального образования.

Из 150 выпускников факультета, в рейтинговом списке, составляемом по успеваемости, я был шестым. После четырёх однокурсников, выбиравших место для «отработки» раньше меня, список оставшихся мест практически не поменялся. Пятым, прямо передо мной, на комиссию по распределению вошёл Велиляев Мансур. Вышел оттуда расстроенный и произнёс: «Мубарек».

Подготовившись к подобному распределению выпускников, я разработал оригинальный план. Заранее разместил портативный магнитофон «Весна» в тканевый пакет, замаскировав его тетрадями. Из пакета торчал длинный цилиндр свёрнутых чертёжных листов, на верхнем конце которого был спрятан микрофон. Соответствующие кнопки записи были заранее нажаты, а между контактами электрического питания от батареек был защемлен кусочек пластмассы, привязанный к верёвочке. Поняв, как распределили Мансура, я дёрнул верёвочку включения магнитофона и вошёл в просторную комнату. Прислонив пакет к столу, расположенному у входа, я прошел вглубь комнаты. К сожалению, пакет привлёк внимание рядовых членов комиссии. Не подозревая подвоха, они просто беспокоились за соблюдение элементарного порядка. Один из них взял пакет, многозначительно потряс, удивившись большому его весу, и передал однокурсникам, ожидавшим за дверью, у входа. Так сорвалась моя затея об увековечении процесса моего распределения.

Председатель комиссии, ректор ФерПИ, Сайдалиева, начала хвалить предстоящую мне отработку в Мубареке. Говорила о перспективе профессионального роста, предоставляемых жилищных и бытовых условиях. Я перебил её, сказав, что выбрал для отработки ПМК в Фергане. Другой член комиссии сказал, что вся страна занимается великими стройками, а я боюсь от родителей отдалиться. Напомнил, что я комсомолец и призвал к патриотизму. Я ответил, что, как комсомолец, согласен ехать на БАМ, другую стройку, хоть на Северный полюс, но, как крымский татарин – не согласен с созданием резервации в Мубареке и не буду в этом участвовать. Члены комиссии растерялись, наступила долгая тишина. Ректор спросила, буду ли я подписывать документы о распределении. Я повторил, что, согласно предложенного списка, выбрал ПМК в Фергане, а в Мубарек, которого даже нет в списке, не поеду. Она сказала, что я не буду допущен к защите диплома и выгнала меня из помещения.

На следующий день я получил повестку из военкомата. Там сказали, что забирают меня в армию. Я не возражал. Заполняя какую-то анкету, сотрудники военкомата, как будто случайно, только что, узнали, что я учусь в ВУЗе. Попросили принести справку из деканата. В деканате моему приходу не удивились. Сказали, что если хочу доучиться и защитить диплом, то необходимо подписать согласие на распределение в Мубарек. Я отказался. Впоследствии меня вызвали в ректорат и сказали, что есть возможность получить распределение в Ташкент. Я внимательно прочитал адрес: «Головное управление Союзузбекгазпром в городе Ташкенте» и дал согласие.

После защиты диплома я поехал по распределению в Ташкент. Выяснилось, что в Союзузбекгазпроме тоже есть указание о том, чтобы направлять сотрудников крымскотатарской национальности в Мубарек.

Мне удалось получить направление в Наманганоблгаз.

Отработав там менее двух месяцев, осенью 1982 года, я был призван в армию.

Продолжение читайте здесь:
часть 2
часть 3
часть 4
часть 5

ФОТО: QHA

QHA