МАРИУПОЛЬ (QHA) -

Богдан Чабан, позывной "Азот" – самый молодой предприниматель Донецка, задержанный партизан из группы «Равлики», которого после СИЗО взяли на поруки депутаты Верховной Рады. Корреспондент QHA пообщался с Богданом, узнал подробности его жизни и то, почему он решил стать партизаном и идти воевать.

- Кратко о себе, кем мечтал стать?

- Родился я в Донецке в не самой обеспеченной семье. Поэтому с более-менее раннего возраста мне приходилось искать какие-то подработки. Я никогда никем не мечтал стать, но вот моя мама хотела, чтобы я был парикмахером. Мне этого не хотелось, поэтому я завалил экзамены на парикмахера (смеется). Около пятнадцати лет я начал поиски себя, хотел найти смысл в том, что я делаю. Меня привлекли дебаты, и я начал вариться в этой тусовке. Там меня заметили и пригласили в рекламное агентство, где я проработал какое-то время и понял, что нужно открывать что-то свое. Мой круг знакомых начал космически расширяться, так все и началось, мне было тогда 16 лет…

- Не было никаких предпосылок к общественной деятельности?

- Нет, тогда, в 2011 году у нас была «стабильность», и всем было не до этого.

- А как же армия?

- Так случилось, что мне даже не приходило приписное свидетельство. Мне для оформления документов недавно нужна была копия военного билета, но его у меня просто нет. У меня есть удостоверение участника боевых действий, и все (смеется).

У меня было свое рекламное агентство. Мы пытались обставить офис, как в «Гугле», хотели оригинальных штук. Но это не про донецкий бизнес и не про методы работы там. Приходилось сталкиваться с тем, что клиенты все время хотят «по-богатому», но без вкуса. И было принято решение уходить из этой сферы. Долгое время я находился в поиске, и нашел «Избу-читальню». Это было необычное место, где я был посетителем, и мне в ней не хватало душевности. Я увидел потенциал, и решил поработать в этой сфере. Начинал я с официанта, потому что хотел узнать, как все работает изнутри. С подобным бизнесом я не сталкивался ранее. Первые месяцы я работал на баре сам, и мы работали даже без меню, потому что у меня не было на это времени. Я был для своих клиентов интерактивным меню и предлагал все блюда устно, советовал им что-то, шутил (смеется).

- А как «Изба» пришла к социальному движению, стала важной площадкой для активных дончан?

- Поначалу никто даже не задумывался об этом, хотя социально важную функцию «Изба» выполняла уже тогда. Я только потом понял все значение своей деятельности, и что те музыкальные и культурные вечера, которые мы проводили, имели какой-то дополнительный смысл. Как оказалось, есть определенный круг людей, который слушает определенную музыку. И эти люди мыслят похоже и имеют схожий взгляд на все происходящее вокруг. А потом уже стало понятно, когда начались проукраинские акции (в 2014 году – прим.авт). Первая собрала две тысячи человек, а самая массовая - более семи тысяч. Так постепенно все начало завязываться, и не думалось еще, что «Изба» стала своеобразным центром проукраинского Донецка, где коннектились люди. Теперь я уже понимаю, что это было важное место и очень важный пласт населения. И если бы к нему подойти чуточку серьезнее и со знанием дела, было бы иначе. Но все равно наша площадка сыграла большую роль, на ней объединялось немало активистов и людей, которым было важно ощущать, что они не одни.

- Потом к «Избе» начались претензии от сепаратистов?

- Да, где-то с первых проукраинских акций начались претензии от не совсем понятных людей, которые поначалу демонстрировали свою силу. А затем все переросло в прямые угрозы, когда пришли люди с автоматами и в балаклавах, требуя закрыть «Избу». Заведение закрылось в начале июня 2014-го после прямой угрозы в мой адрес. Я продолжал свою деятельность в проукраинской форме, действовал уже не в рамках масштабных акций и митингов, а более точечно. Ну, а когда Гиркин и Стрелков устроили массовую зачистку города, я просто был вынужден собрать вещи и уехать, потому что оставаться в Донецке уже было совсем небезопасно.

- Когда ты понял, что нужно идти и воевать?

- Когда Стрелков с Гиркиным стали хозяйничать в городе, мне стало понятно, что просто уйти я не смогу. Нужно было продолжать деятельность, но уже в другой форме, как этого требовали обстоятельства. После смерти Димы стало ясно, что с ними нужно действовать другими методами (Дмитрий Чернявский – общественный деятель, погиб от ножевого ранения во время митинга за единство Украины в Донецке, прим.авт). Пришлось отвечать на агрессию тем же.

- Ты сказал о своем решении родным, близким?

- Нет, о том, что я иду добровольцем знало полтора человека. Только когда я вернулся с Иловайска, об этом узнало чуть больше друзей и знакомых. А более плотно обо всем узнали только весной 2015 года, когда дело «Равликов» приобрело огласку (смеется). Сначала я приехал в «Азов», но в Мариуполе меня не приняли и отправили в Киев. Но я не захотел и пошел в Днепр-1, но меня распределили в Шахтерск. Форму мне купили донецкие друзья и помогали донецкие ультрасы. Автомат не пристрелен, никаких тренировок и подготовки – и тут же первые боевые Пески в июне. Это была полная неосознанность того, что творится, какая-то паника и хаос. Первая мясорубка и потери стали шоком, но потом я пристрелял автомат и начал учиться. Были Марьинка, Иловайск, вся Донецкая область. Ну, а весной 2015 года уже появились «Равлики».

Даня Ковжун стал нашим крестным отцом и помогал всем. Мы («Равлики») были кучкой донецких ребят, которые начинали всю движуху в 2014 году в Донецке, и теперь мы не собирались останавливаться и оставлять все так, как есть. На самом деле, все официальные структуры устно сказали, что будут нас поддерживать, а в будущем даже возьмут на баланс. И нам начали раздавать задания, и мы их выполняли, не задумываясь ни о чем. А потом оказалось, что нас никто не собирался легализировать и ставить на баланс, поддерживать. Никого не волновала наша судьба, и просто в определенный момент факт нелегальности «Равликов» сыграл свою роль. Так я оказался за решеткой в СИЗО.

- Оставались ли в Донецке друзья-знакомые в период, когда ты пошел воевать?

- Сейчас не осталось никого. Тогда, в 2014-м, там было немного друзей, остальные уехали. Не было таких, кто колебался. Как только над Донецком повесили чужой флаг, многие из разряда друзей перешли в другой лагерь. Все идиоты сразу стали идиотами. А те, кто остался, со временем тоже были вынуждены уехать.

- Вы с «Равликами» понимали, что занимаетесь партизанщиной в то время?

- Нет, тогда половина военного состава и батальонов находилась на своих позициях нелегально, а другая половина была не оформлена и даже не хотела оформляться. Никто не воспринимал это, как партизанство. Это логично: идет война, все воюют – и я воюю. А потом случилось СИЗО.

- Это было предсказуемо?

- Нет, конечно! Я пришел в себя только сутки на четвертые. А по-хорошему, только спустя месяц после того, как вернулся оттуда. Это совершенно параллельная реальность, со своими законами и моральными устоями. Это все делалось мгновенно, нас тут же посадили в камеру, написали все бумажки и провели суд молниеносно. Позвонить – забудь, у тебя нет ни прав, ничего. Ты в чужой власти. Ну, а потом уже в СИЗО нашелся телефон и я смог позвонить друзьям, которые и подняли волну, чтобы меня выпустили. Да, сначала было очень сложно – в ИВСе (изолятор временного содержания – прим.авт). Там были только железные нары, еда раз в день и кипяток, и все. Потому что это была одиночка… Я отжимался, думал, считал. Единственным развлечением было перекрикиваться между камерами, чтобы не сойти с ума. В СИЗО было чуточку легче, хотя личным пожеланием следователя было посадить меня в камеру с тремя сепаратистами. А тут еще и друзья передали книг – собрание Ремарка. Не самое позитивное чтиво для тюремного заключения (смеется).

- И как у тебя складывались отношения с сокамерниками?

- Понятное дело, что поначалу были конфликты, но потом было принято решение просто абстрагироваться от всего происходящего и нормально сосуществовать. Старались общаться на бытовом уровне. Разговоры про машины, девушек и все такое (смеется). Со мной сидел работник донецкой прокуратуры, который обвинялся в пособничестве сепаратизму. И у него девушка осталась в Донецке. Когда я вышел, то передал через своих знакомых ей букет цветов (улыбается). Такая забавная история. Там появляется общий враг – режим, который направлен на то, чтобы убить в человеке человека и вытравить в нем личность.

- Ты рассчитывал, что тебя выпустят досрочно?

- Я договорился о том, чтобы соседнюю камеру обустраивали и ремонтировали. В нее я должен был заехать и настраивался лет на семь как минимум. Просто настраивался, как бы провести эти семь лет с толком (смеется). Я был готов сразу на все варианты. Но оказалось, что о моей судьбе позаботились друзья. Мой выход стал результатом борьбы. Думаю, что если бы это было сейчас, меня бы так просто не выпустили.

- После выхода из тюрьмы к тебе поступали предложения о политической карьере?

- Да они и сейчас поступают. Но мне нравится выражение, что политика – это окончание блестящей карьеры. Я там себя пока не вижу. Чтобы идти в политику, надо иметь запас знаний. А что я могу предложить моей стране, если я ни разу не был за границей (смеется). Будем надеяться, что после оправдательного приговора, если он будет, я исправлю это. И если моя идея будет требовать движений в сторону политики, то почему бы и нет.

- А как ты относишься к относительно новому празднику - Дню защитника Украины? Считаешь ли ты его своим?

- Честно сказать, нет, я не считаю его своим. Я не могу сказать, что я – защитник. У меня стоит цель освободить свою родину, вернуть ее в полноценный состав. Что праздновать? То, что я выжил? Для праздника должен быть повод, радостное событие. А то, что нам приходиться защищаться – это не сильно радостное событие. То ли дело праздновать победу и воссоединение украинских земель.

Галина Балабанова

QHA