КИЕВ (QHA) -

Дело по возвращению в Украину Надежды Савченко стало, наверное, самым громким в карьере российского адвоката Марка Фейгина. По крайней мере, именно тогда он запомнился украинцам, ведь освобождение летчицы имело общенациональное значение.

А в России Марк Захарович прославился защитой активисток скандальной группы Pussy Riot, а также военного журналиста и прозаика Аркадия Бабченко.

Еще с одним журналистом, но уже украинским, судьба свела его в начале октября 2016 года, когда стало известно о задержании в Москве корреспондента издания «Укринформ» Романа Сущенко. Как отметил журналисту QHA сам адвокат, опасностей и сложностей в этом деле – хоть отбавляй.

С Марком Фейгиным мы поговорили о том, чем же было мотивировано задержание Романа Сущенко и существует ли перспектива его возвращения на родину, а также попытались узнать, можно ли сравнивать процесс журналиста Сущенко, которого российская власть обвинила в шпионаже, с кейсом Надежды Савченко.

QHA: В одном из интервью вы заявили, что задержание Романа Сущенко связано с тем, что его хотят использовать как «обменный материал». Однако ранее вы говорили, что его обмен маловероятен. Чем же мотивирован арест и судебный процесс над украинским журналистом?

Марк Фейгин: Я вам так скажу: мы, конечно, всегда несколько гадаем. Я не могу снять трубку и спросить: «Зачем вы это сделали?» То есть это реконструкция некоторая. Но прошло уже пять месяцев, скоро будет шесть. И мои выводы подтвердились. Во-первых, Сущенко точно обменяют. Это произойдет. Во-вторых, для этого есть предпосылки  уже идут переговоры, которые проходят без моего прямого участия. Я адвокат. Я не политик, не дипломат. Но они идут. И моя задача была спровоцировать эти переговоры. Результат достигнут.

Другой вопрос – когда это произойдет? Сущенко по обвинению грозит 20 лет тюрьмы – максимальное наказание за особо тяжкое преступление. Это один момент. Второй – всегда, раз за разом, в переговоры и вообще в процесс хода предварительного следствия  вмешиваются всякого рода посторонние факторы. Ну, например, как это ни странно, выборы президента Трампа на какой-то момент, кстати, не только в кейсе Сущенко, но и ряда других политзаключенных, и даже обострение в Авдеевке тоже сыграло свою роль. Кремль на какой-то момент почувствовал некую уверенность в том, что можно определенным образом приостановить эту деятельность, игнорируя взятые обязательства по Минскому соглашению. Это происходило в течение какого-то времени, после инаугурации, до инаугурации, ну, может, с момента выборов. А сейчас ситуация изменилась. Ясно, что Россия утрачивает глобальные козыри, можно сказать, контакты с американской администрацией. И теперь шансы того, что эти переговоры закончатся возвращением Сущенко домой, возросли.

QHA: В вашей профессиональной деятельности, связанной с Украиной, фигурируют две громкие фамилии – Роман Сущенко и Надежда Савченко, в процессе возвращения которой вы принимали прямое активное участие. Можно ли сравнивать эти два дела?

Марк Фейгин: Я не принимал участия в деле Савченко непосредственно в переговорах. Но в момент, когда они находились в точке замирания, благодаря каким-то моим отдельным усилиям я их некоторым образом стимулировал. Нажил себе массу врагов на этом и в Украине, и в России – это понятно. Но, тем не менее, этим процессом можно было управлять. Там был кейс публичный. Дело Савченко полностью велось под объективами камер. И там было очень легко направлять общественное мнение  и способствовать как раз некому цугцвангу со стороны Кремля для того, чтобы он вынужден был реагировать на международное давление.

В деле Сущенко все по-другому складывается. Вообще дела не похожи одно на другое. Если кто-то считает, что есть какая-то методология единая, то это не так. Все это инструментально. Публичность – это не самоцель. Это некий инструмент для достижения результата по делу.

В деле Сущенко по обвинению в шпионаже, а это статья Уголовного кодекса РФ, присутствует гостайна. Об этом отобраны соответствующие подписки под уголовную ответственность. Я не могу разглашать сведения, содержащиеся в деле, и так далее. Там есть состав, который могут мне инкриминировать. Ну или просто вывести из дела. Поэтому в той степени публичности, в которой было дело Савченко, вести дело Сущенко невозможно. Нельзя рассказать всю фабулу дела. Невозможно раскрыть все его детали для того, чтобы абсурдность этого дела была очевидна окружающим. Это ловушка в известном смысле. Власть, силовые органы, которые ведут это дело, а его ведет Следственное управление ФСБ России, конечно, пользуются этим. Но, тем не менее, даже несмотря на это, удается привлечь внимание к судьбе Романа Сущенко как украинского журналиста. В конечном итоге, важен результат. Если Сущенко обменяют, то какая разница, как шло дело?

Действительно, в эти переговоры вовлечены спецслужбы двух стран. И это меняет несколько характер и порядок переговоров и причастности к ним непосредственно адвокатов или каких-то лиц из правозащитных организаций, общественных объединений. Конечно, это сужает поле для возможностей, но, повторяю, все это – сугубо инструментально. Это имеет значение исключительно для результата. Если так полезнее для результата, значит, так и надо делать. Поэтому сравнивать дела Сущенко и Савченко невозможно ни по персоналиям, ни по существу предъявленных обвинений, ни по характеру того, как эти дела идут. Опасности и сложности, с которыми я сталкиваюсь в деле Сущенко, в чем-то больше, гораздо больше, чем были в деле Савченко.

QHA: Вы поддерживаете отношения с Надеждой Савченко?

Марк Фейгин: У нас нет с ней никаких взаимоотношений с июня месяца, когда мы крепко поругались в связи с созданием международного комитета по возвращению военнопленных и политзаключенных. Она поддержала идею, которая была действительно мной предложена. Мы составили список, кого надо привлечь к работе, чтобы оказывать давление на Кремль в переговорах по списочному обмену. А Савченко должна была возглавить эту работу. Она же была к тому моменту еще делегатом ПАСЕ и обладала неимоверным авторитетом в Украине. Ее публичные возможности были очень велики. Но она от этого отказалась.

Причем мы видим, ради чего она отказалась. Она отказалась ради какой-то сиюминутной политики. В ее нынешнем положении реально помочь освобождению политзаключенных она не может. И я это прямо и ясно ей сказал.

Тем, что я даю ей такие оценки, я спасаю ее тем самым. Потому что, если бы она прислушалась ко мне, когда я критиковал ее впервые публично после ее поездки в Москву, то, возможно, она бы не поехала в Минск встречаться с Захарченко и Плотницким и не поехала бы в Донецк. Но она ко мне не прислушалась. Она прислушалась к другим людям, понимаете? И вот результат.

Гораздо хуже то, что мне сейчас кидают упреки, и это осложняет защиту Сущенко. Та степень доверия, которую оказало ей украинское общественное мнение, теперь ставится мне в упрек. А доверие-то необходимо. Мне в деле Сущенко оно очень необходимо, чтобы люди доверяли тому, что я говорю. Многие задают такие вопросы, на которые я не могу ответить. «Зачем она туда поехала?» Я-то знаю, зачем она туда поехала, но не могу об этом сказать. Если я говорю, что Сущенко поехал и собирался сделать вещи, которые были в интересах Украины, то ко мне мало кто прислушивается, считая, что это повторение истории с Савченко, вы понимаете? Поэтому высокая степень доверия – это условие работы адвоката в таких делах. Я считаю, что еще не потеряна надежда, что Надежда Викторовна прислушается к той критике, услышит меня и прекратит весьма и весьма провокационные действия, мешающие работе по освобождению украинских политзаключенных.

QHA: Как Савченко представлена сейчас в российском информационном пространстве?

Марк Фейгин: Они сейчас выражают, скажем так, не то чтобы симпатию или сочувствие какое-то, речь не об этом. Общественное мнение не так быстро меняется. Скорее Савченко, может быть, и без ее ведома, используют в пропагандистских целях. Сейчас там как раз говорят о том, что Савченко действительно способна освободить политзаключенных и она куда более эталонный политик, нежели руководство Украины, и так далее. Ее деятельность обсуждают в комплиментарном смысле, а российские медиа с поддержкой освещают ее провокационные заявления.

Но только разница вся в том, что в России нет свободных и независимых СМИ. В России они все подконтрольны Кремлю. И говорить о том, что это мнение какой-то части российского общества, гражданское или общественное мнение, – так говорить нельзя. Это мнение Кремля. И Кремль тем самым показывает, что он заинтересован в такой деятельности Савченко. И это очень негативно сказывается на всем процессе обмена, переговоров.

QHA: Вы также ведете дело Мустафы Джемилева против ФСБ.  Сейчас вами готовится иск по этому делу в Европейский суд по правам человека. На своей странице в Фейсбук вы отметили, что «хорошего для Кремля там не будет». Что вы имели в виду?

Марк Фейгин: С Мустафой-агъа мы встретились в 2014 году. Познакомились мы в Киеве, и знаете, некоторое время он критично относился к возможности обжалования в российских судах его запрета на въезд. Почему? Потому что он не признавал оккупации Крыма, никогда не считал себя российским гражданином. Но дело в том, что чтобы довести до европейского суда этот вопрос, нужно было исчерпать всю национальную юрисдикцию. И это все при том, что на руки ему не выдали ни одного документа.

Вы понимаете, взаимоотношения Джемилева с российской властью, ну и прежде с СССР – долгие и особенные. Они его все время третировали и сажали, преследовали всю его жизнь. Ну и в этой ситуации я, конечно, взялся судиться с ФСБ. Мы прошли две инстанции. Естественно, предсказуемый итог – они отказали. Но сейчас возникла возможность пожаловаться в ЕСПЧ на нарушение европейской конвенции в отношении Мустафы Джемилева. Дело в том, что там очень большие формалисты, и их интересует прежде всего процессуальная сторона, а не политический смысл. Невозможно будет апеллировать к оккупации Крыма, поскольку это не подпадает под действие европейской конвенции. Здесь надо говорить о том, что сами же российские законы в отношении Джемилева были нарушены, а вместе с тем и европейская конвенция.

Ровно поэтому ничего хорошего Кремлю не светит. Он попадет однозначно в не очень хорошую ситуацию, объясняя в европейских инстанциях, на каком основании Джемилеву был запрещен въезд на территорию Крыма. Я надеюсь, что это не очень затянется, хотя, конечно, это не приоритетная жалоба, ведь угроз жизни нет. Но, тем не менее, это создаст практику. Ведь вы понимаете, помимо Джемилева, запрет на въезд распространяется еще на ряд лиц. Чубаров не просудился. Причем он как бы будет ждать результата этого дела в европейском суде в отношении лидера крымских татар.

И мне кажется, что это очень важно. Потому что были и другие критические мнения о том, что не надо признавать российских инстанций, не надо там судиться. А я считаю, что нужно это делать для того, чтобы свою позицию подкрепить сильнее. И нельзя игнорировать судебных инстанций международных там, где это возможно. В частности, идущий сейчас, начавшийся в суде ООН процесс – это тоже еще один  из способов, которые в конечном итоге должны привести к искомому результату. Право нельзя игнорировать. Поэтому я считаю, что жалоба очень своевременная и необходимая.

Жалоба сейчас дописывается, и подавать мы ее будем из Украины. К сожалению, я вам должен сказать, что российский персонал, который работает с такими жалобами, которые приходят в ЕСПЧ, полностью подконтролен ФСБ. 

Беседовала Медине Аединова

QHA