КИЕВ (QHA) -

Еще двое украинцев освобождены из российского плена! Собщение представителя Украины в подгруппе по гуманитарным вопросам Трехсторонней контактной группы, первого вице-спикера ВРУ Ирины Геращенко об обмене украинских политзаключенных Юрия Солошенко и Геннадия Афанасьева в прошлом июне стало одной из лучших новостей за последние несколько лет.

Крымчанина Афанасьева приговорили в России к семи годам колонии строгого режима за «терроризм» во время оккупации полуострова весной 2014-го. Под пытками парня заставили не только оговорить себя, но и дать показания против других фигурантов дела — Олега Сенцова и Александра Кольченко. Однако в конце концов Геннадий нашел в себе мужество отказаться от них в зале суда.

767 дней освобождения Геннадия Афанасьева ждала вся Украина, а особенно мама, которая продемонстрировала большую выдержку и силу духа в борьбе за сына.

На сегодняшний день он остается одним из немногих незаконно осужденных украинцев, которых удалось вырвать из крепких тисков российского «правосудия». С первых дней после возвращения Афанасьев активно занялся общественной деятельностью и помощью украинским политзаключенным на всех уровнях — как внутри страны, так и на международной арене.

Об успехах и поражениях в своей публичной деятельности и личной жизни Геннадий Афанасьев рассказал в интервью QHA.

QHA: Геннадий, со дня Вашего освобождения из российского плена прошел год. Что изменилось за это время?

Геннадий Афанасьев: Мне кажется, что сделано многое. Я пытался сделать все, что было в моих силах. Первая главная цель — это донести ту информацию, о которой никто не знал, сначала в Украине, а затем и за границей. Я, конечно, не имел даже представления, что буду ездить за границу и что-то там рассказывать. Первые результаты — люди начали писать письма (украинским политзаключенным в РФ. — Ред.). Писали и до того, но их стало еще больше.

С другой стороны, занимаясь этим делом, мы начали обращаться в МИД. Мы — это я и общественные организации, которые помогали мне, когда я был в тюрьме. И МИД решил создать платформу. Сейчас она является действующей, собирает имена и фамилии тех людей, которые совершают и совершали правонарушения относительно прав человека на территории оккупированного Крыма. Мы готовим эти списки, чтобы ими пользовались не только чиновники, но и общественные организации, потому что они постоянно в поездках и могут распространять эти списки. На этой платформе сейчас мы добились того, чтобы был создан комитет родственников политзаключенных. Возможно, будет введена какая-то должность, и занимающий ее человек будет заниматься кейсами, которые собрали за это время. Было проведено множество благотворительных аукционов — собирались средства и для Александра Кольченко, и для Олега Сенцова, и для семей крымских политзаключенных. Вот, кстати, недавно из Львова пришел груз пакетов. Пытаемся как-то поддерживать ребят и привлекать все больше людей.

Если говорить о международной арене, то для меня наиболее трогательными событиями были заседания ПАСЕ, где мы работали с Владимиром Жемчуговым. И резолюция, в которой Россия признается агрессором, была неким победным шагом. После этого была ОБСЕ, где я получил возможность немного поспорить с русскими. Это очень приятно — ткнуть их носом в то, что они сделали. Встреча за встречей... Огромные встречи в Канаде, которые касались не только политзаключенных: например, на встрече с диаспорой мы смогли собрать более 50 тысяч долларов на помощь военным, которые возвращаются с войны на Донбассе.

С тех пор я постоянно пытался распространять информацию об организациях, которые занимаются помощью. Вот эту мысль — что если мы не заботимся о наших ветеранах, то мы не заслуживаем независимости, — я распространяю и на тех людей, которые находятся в затруднительном положении, в оккупации и так далее. Я стараюсь своей историей донести до людей, что сделать шаг из зоны комфорта — это шаг не ради кого-то, это шаг, прежде всего, ради себя и собственной свободы.

Я увидел огромные изменения в сознании молодежи. Например, месяц назад был на съезде студентов со всей Украины в Сумах. Приехали студенты первых-вторых курсов. Это потрясающая, вдохновленная, умная и инициативная молодежь, которая будет строить наше будущее. Это люди, которые в конце концов изменят то, что есть при нашей власти.

«Впоследствии я начал видеть обратную сторону медали своего освобождения. Но для этого надо было многому научиться и многое пережить»

QHA: А Вы лично писали письма политзаключенным?

Геннадий Афанасьев: Да, писал. И не только политзаключенным, а и тем, с кем сидел. Но письма не доходят. Об этом я знаю, так как я много пишу, а они мне звонят (недавно у них появился телефон) и сообщают, что не пришло ни одного письма. То же — с политзаключенными. Стараюсь делать так, чтобы им писали другие люди, письма от которых доходят. Это понемногу дает результат, и мне от этого радостно.

QHA: Что изменилось в Вашем сознании за это год?

Геннадий Афанасьев: Сначала я был как в тумане. Мне говорили что-то — и я всему верил. Люди, которые меня окружали, особенно мама, постоянно повторяли, что, мол, вот эти люди тебе очень помогли. Но в конце концов я понял, что происходит, что не все так просто и не все делалось ради того, что я думал. Впоследствии я начал видеть обратную сторону медали моего освобождения, но для этого надо было многому научиться и многое пережить. Начинаешь понимать, что это больше не эмоциональные подъемы, а эмоциональные провалы, когда ты разочаровываешься... Разочаровываешься не в государстве, а в поведении и действиях определенных людей. Именно тогда знакомый блогер Мирослав Олешко мне говорил: «Я ничего тебе не буду вбивать в голову, ни в чем не буду убеждать. Пройдет время, и ты сам увидишь». Так и произошло. Прошло время, и я увидел совсем другую картину.

Надо понимать, что я был фотографом, я не был в политической среде или общественном секторе. А во время того, как я был в тюрьме, я не знал, что происходит в стране. Начало войны и активных боевых действий на Востоке я полностью пропустил. Когда вернулся, надо было догнать и перегнать то, что произошло до этого. Конечно, на это нужно время. Я уже не говорю о том, чтобы заниматься законотворческими процессами или еще чем-то. Всему надо учиться.

QHA: Кроме помощи политзаключенным, что остается для Вас сегодня в приоритете?

Геннадий Афанасьев: Я пытаюсь что-то сделать со своим здоровьем, потому что оно в очень плохом состоянии. Но девушки нет — нет, ради кого лечиться. А ради себя мне точно не надо (смеется. — Ред.). Не вижу смысла. Больше хочется работать.

Я переучился, получил второе образование в ІТ-сфере. В феврале я начал учиться, уже нашел работу и работаю.

«Мы создаем компьютерную игру по аналогу российской. Сделаем лучше и круче, чтобы мир переходил именно на украинское»

QHA: А почему Вы решили заниматься именно ІТ-сферой?

Геннадий Афанасьев: Для меня это такие шаги вперед. Это дает мне возможность развиваться, так как я не могу, когда у меня мозг не работает. Пришло время восстановления как личности. Мне предложил один парень, который все время был на Майдане, — Николай Бобошко — пойти к нему учиться в школу интернет-технологий на тестировщика программного обеспечения. Он предложил еще год назад, но поскольку у меня была насыщенная общественная жизнь, тогда я не пошел. А через два месяца обучения, которое началось в феврале, я устроился в одну фирму, в которой работают переселенцы из Крыма, Донецкой и Луганской областей. Рядом со мной сейчас сидят четыре крымчанина — все переселенцы. В этой фирме работает очень много знакомых, которые в свое время много помогали моей маме, некоторое время мы у них жили. 

Сейчас мы создаем украинскую социальную торговую сеть. Она уже функционирует. Надеюсь, что в дальнейшем она будет развиваться, но главное — что это наше. А также мы создаем компьютерную игру по российскому аналогу. Но мы сделаем лучше и круче, чтобы мир переходил именно на украинское.

Мне предлагали работу в общественных организациях, но у меня много планов впереди.

QHA: А в политику не думали пойти?

Геннадий Афанасьев: Зачем мне быть народным депутатом? Я плачу налоги, я работаю. Зачем? Чтобы мне за спиной еще говорили «предатель»? (Смеется. — Ред.).

Сейчас еще одна моя цель — это дописать книгу. У меня не хватало сил писать о тюрьме, когда целыми днями я рассказываю о плене. Я очень хотел написать к 14 июня — к годовщине освобождения, но надеюсь, что к следующей годовщине обязательно ее закончу. Уже есть около 150 страниц, но доработать все же не хватает времени — важные интервью, путешествия, общественно-политические акции, которые действительно необходимы...

После Нового года я решил, что перестану встречаться с журналистами в тех объемах, которые были. Я не хочу пиариться, но если меня просят о помощи, я иду навстречу. Например, меня приглашали во Францию и Британию. Мы там отработали, сделали дело, вернулись — и я дальше живу своей жизнью, стараюсь собирать средства и помогать нашим ребятам — политзаключенным и защитникам. Я, видимо, уже никогда не смогу быть в стороне, но в целом не хочу делать из своей жизни популистскую игру.

Все, что делается по освобождению политзаключенных, — это дипломатия. Люди не совсем понимают, как работает этот механизм. Дипломатия — это шахматы, это долгосрочная игра. Для этого нужно многое сделать. Да, я работаю волонтером на платформе МИД и могу многое об этом рассказать. Но зачем мне встречаться с журналистами, когда меня спрашивают одно и то же: как меня пытали или когда освободят Сенцова и Кольченко? Будь моя воля, я сейчас хотел бы видеть их освобожденными из плена. Мы работаем над этим и каждый раз отвечаем на вопрос: «Почему власть делает недостаточно?» А вот советов, что надо сделать власти, нет. Мне надоело отвечать на эти вопросы. Я решил работать, а не играть в игры, в которых ни я, ни наши политзаключенные не получаем никакого преимущества, а просто те или иные издания так зарабатывают деньги. 

«Предполагаю, что когда шла речь об обмене, они решили отдать старого, а также больного и надоедливого»

QHA: Вы были одним из фигурантов дела «крымских террористов». Возникает вопрос: почему именно Вас отпустили вместе с Юрием Солошенко? Вы нашли на него ответ?

Геннадий Афанасьев: Я могу только догадываться. В основном наши политзаключенные сидят в тех же условиях, что и другие заключенные. Я ни одного дня в таких условиях не провел — у меня были строгие условия, камеры-одиночки. Я постоянно писал по 15-20 жалоб в день и отправлял их во все возможные органы. Именно поэтому меня переводили с места на место. Когда 31 августа я отказался от своих показаний (против Олега Сенцова, которые дал под пытками. — Ред.), я решил, что буду бороться. И я боролся. Это давало инфоповоды, возможность людям приходить. У меня был невероятный адвокат Александр Попков — действительно профессионал. В свое время он был работником прокуратуры, а потом понял, что в России честно работать в этом органе невозможно. И пошел в адвокаты, чтобы не позволять прокурорам вершить беззаконие.Очень активно боролась за меня моя мама. Храни ее Господь...

А также сыграли роль болезни. У меня сейчас проблемы с сердцем. Только там мне четыре раза делали кардиограмму, но каждый раз приходил ответ: у нас что-то смазалось, не можем предоставить результаты. Была и эпидемия свиного гриппа, и мы голодали... Все эти вещи фиксировались. В конце концов — эти воспаления, от которых нельзя было спрятаться. Они были огромные, их видел и адвокат, и сокамерники. Это записано в медицинской книжке.

Мне кажется, что когда шел разговор об обмене (я только предполагаю), то решили отдать старого (у Юрия Солошенко обнаружен рак. — Ред.) и больного и надоедливого. Может, как-то так. Но на самом деле, я не ожидал освобождения так рано, ведь мой адвокат сказал, что три-четыре года придется подождать. Спросил, готов ли я ждать? Конечно, я был готов. Мама мне написала после моих показаний на суде: «Сынок, ничего нигде не подписывай и не говори. Я с тобой до последнего». Вот так мы и шли до последнего все вместе. Это наша общая победа.

QHA: Кто для Вас самый близкий человек?

Геннадий Афанасьев: Мама и бабушка. За бабушку очень переживаю: не дай Бог что-то случится — ни мама, ни я не сможем туда поехать так, чтобы после этого не было последствий. А еще мы пытаемся продать имущество, чтобы как-то по-человечески зажить. Немного нервно с квартирой, которую нам предоставляют сейчас, потому что мы не знаем, сколько еще сможем там жить... Мы имели большое состояние в Крыму, мы очень хорошо жили. Маме и семье трудно остаться без ничего. Думаю, что многие люди в нашей стране понимают, каково это. Однако что делать? Мы выбрали Украину и должны бороться дальше. Моя мама имеет четыре высших образования — и я догоню ее и построю все, что нужно для нас.

QHA: А что говорит Ваша бабушка?

Геннадий Афанасьев: Она горда за меня. Как бы не было больно, все, через что мы прошли, очень многое нам дало, объединило. Многие люди стали для нас родными, и наша семья пополнилась за это время.

«Вы хотите поучиться, как бороться? Учатся в борьбе, а не сидя на диванах»

QHA: Вы отличаетесь твердой позицией в отношении неприятия всего русского. Например, выступаете против создания «Дома свободной России» и других российских организаций, которые начали появляться в Украине...

Геннадий Афанасьев: Я бы не сказал, что являюсь противником всего русского. Новый год, например, я встречал с россиянами — семьями политзаключенных, которые сейчас сидят в России за то, что поддерживали Украину. Такие люди есть, и я сегодня рядом с ними. Плюс мой адвокат Александр Попков, который мне помогал. Но «Дом свободной России» — это совсем другое дело.

Вот мне задавали вопрос, как быстро, по моему мнению, будет освобожден Олег Сенцов? Я как раз считаю, что это произойдет, когда россияне выйдут и освободят его, то есть скажут свое слово. Однако — как в том стихотворении «Никогда мы не будем братьями». Нет у них сил выйти. А приезжать сюда, создавать какие-то объекты, выражать свою позицию здесь — нет смысла. Вы хотите поучиться, как бороться? Учатся в борьбе, а не сидя на диванах. А рассказывать здесь, что мы делаем не так, не надо. Вы просто зарабатываете деньги!

QHA: Не было ли угроз со стороны представителей РФ после освобождения?

Геннадий Афанасьев: Угрозы были, но еще в начале и от господина Рубана. Это известный факт. Больше — нет. И я не очень позволяю кому-то что-то мне рассказывать. В Фейсбуке, например, сразу отправляю в бан. Я действительно не думаю, что история 2014 года со мной может повториться. Угрозы, конечно, есть, но такова жизнь.

QHA: После возвращения из плена Вы практически полностью перешли в общении на украинский язык...

Геннадий Афанасьев: Действительно, я стараюсь общаться только на украинском. Правда, у меня мама и бабушка русскоязычные. Недавно они мне сказали, что тоже готовы перейти на украинский, хотя сейчас все же я с ними иногда говорю по-русски.

Причина перехода проста: я понял, как русский язык использовался в Крыму. Это не просто язык — это оружие. Люди, которые говорят по-русски, начинают идентифицировать себя как часть чего-то русского. Когда же начинаются гибридные войны, то русскоязычная основа может подтолкнуть их к каким-то неверным шагам. То есть эта заложенная программа активизируется.

Кроме того, я люблю вспоминать такой трудный момент, когда я был в одиночной камере. У нас там была вентиляция, которая объединяла все камеры, мы ее называли «скайпом». Если ты что-то говоришь в свою вентиляцию, то все остальные заключенные это слышат. Когда я сидел, я осознавал, что сидеть мне до конца своих дней, а как минимум пять лет — сидеть одному. И если утром я нормально это все переживал, то ближе к вечеру накрывала тоска. Было очень тяжело, ни книги, ничто не отвлекало. И в это время я начинал петь все украинские песни, которые помнил. Буквально по нескольку строк, с детства знакомых. Я пел во весь голос, в том числе гимн, и все по «скайпу» меня слушали и поддерживали, кричали, чтобы продолжал. Как ни странно, от печальной украинской песни боль и грусть проходили. Я понял, что, имея такое сокровище, мы действительно можем побороть врага.

Вот сейчас я параллельно с книгой воспоминаний пишу сказки. Мне хочется писать об украинском и для украинцев. Первая моя сказка — именно об украинском языке и о том, как важно беречь украинские буквы и слова. Хочется что-то хорошее сделать для детей. Я считаю, что это очень круто, когда ты читаешь своим детям собственные сказки.

«Я всегда говорю, что материальные вещи не важны. Главное — то, что ты сохранил внутри»

QHA: Что у Вас всегда с собой в рюкзаке?

Геннадий Афанасьев: Молитвенник. Сейчас я не читаю утреннюю и вечернюю молитву, но молитвенник всегда со мной.

QHA: Вы как-то сказали, что поверили в Бога, сидя в тюрьме. Как это случилось?

Геннадий Афанасьев: Это было очень интересно. Я очень долго сидел с мусульманами из ИГИЛ. Они постоянно мне навязывали ислам. Я отвечал, что не верю в Бога. Тогда они посоветовали начать говорить: «Господи, открой мое сердце для Бога». Я стал повторять эти слова. И так случилось, что как только я стал говорить эти слова, меня забрали из той камеры и посадили к какому-то эфэсбэшнику-россиянину. Он был со мной три дня, но за это время подарил мне Библию и ушел из камеры. Я начал читать молитвы, и в конце концов Бог мне помог.

QHA: До печально известных событий Вы занимались фотографией. Фотографирование так и осталось Вашим хобби?

Геннадий Афанасьев: Да. Фотографировать — это мое. Сейчас я планирую сделать выставку, готовлю материалы. Уже несколько чувственных картин у меня есть. Я им даю определенное название, определенную эмоцию...

QHA: Повлиял ли плен на видение мира через объектив фотоаппарата?

Геннадий Афанасьев: Скажу откровенно: тюрьма повлияла на многие вещи в моей жизни, однако не на фотографию. Как искусство было чистым и открытым, не загрязненным политикой или русскими, таким оно и осталось.

Я всегда говорю, что красиво все, на что смотришь с любовью. На свои фотографии я смотрю с любовью и очень хочу, чтобы люди смотрели так же на своих близких и тех, кто их окружает.

Когда появляется свободное время, я беру фотоаппарат и снимаю — в первую очередь, свою семью. Недавно в контактном зоопарке снимал крестницу и племянницу. Я не застал их рождения, но теперь могу снять их детство. Это очень важно. Я всегда говорю, что материальные вещи не важны, ведь они могут исчезнуть в любой момент. Переселенцы, как никто, это понимают. Военнослужащие и те, кто попал за решетку, это также понимают. Главное — что ты сохранил внутри, те чувства и эмоции, которые накопились за то время, когда ты имел, но не ценил. Именно это я и пытаюсь сказать в своей книге воспоминаний, которую, надеюсь, вскоре допишу.

Беседовала Ольга Волынец

QHA